Захар Прилепин - Восьмерка

«Наверное, когда меня схватили под руки, бычок угодил в лапу этому вот…» — догадался Новиков.

— Я же не нарочно, — сказал он с такой искренностью, как будто его взяли из-за этого бычка.

Тем более что брать Новикова было, кажется, не за что.

И Лешку, кстати, тоже.

Новиков работал в книжном магазине, Леша — оператором в кино. Они дружили с детства.

Последний раз товарищи нарушили закон, наверное, год назад, когда в случайной компании кто-то предложил пустить по кругу косячок — ну и пустили. Леша травку любил, но сам, кажется, никогда не покупал — Новиков, напротив, был к траве равнодушен — он и водку-то перестал пить с какого-то времени. Так, пивка, винца, рюмку коньяка…

Предположить, что Леша мог что-то эдакое натворить, было сложно — они созванивались почти каждый день, Новиков знал все его доходы и расходы, круг общения и набор привычек. Никакого зазора для тайного порока в жизни Леши Новиков не видел при всем желании.

Леша был улыбчивый, ласковый, немного безалаберный, очень незлобивый человек. Всю юность увлекался фотографией, и читал те книжки, что ему подсовывал Новиков. Если б книжки ему не подсовывали — он бы про них за что не узнал. Но предложенное прочитывал всегда и все там понимал и помнил. У Леши время от времени появлялись какие-то девушки, однако и расставался он с ними всегда под стать своему характеру — безалаберно, мягко, улыбчиво, неприметно.

Что до Новикова, то у него была постоянная подруга, они встречались два года, уже год ей не изменял; а через год они собирались пожениться.

Будущую жену звали Лара. Лара была трезвым и спокойным существом и к Леше, кстати, относилась терпимо. Например, то, что старые друзья по выходным — с тех пор как у обоих появились какие-никакие деньги — ходили в баню, пропадая на весь день, не вызывало ее нареканий.

В общем, предположить было нечего.

— Может быть, мне кто-нибудь объяснит?.. — спросил Новиков, чуть улыбаясь.

Тошнить его перестало, он почти успокоился.

Десять секунд ему никто не отвечал. Но так бывает иногда, что заданный вопрос не исчезает, а продолжает физически ощущаться, словно он завис в воздухе и неприятно зудит даже не в ухе, а где-то в области переносицы.

— Может быть кто-нибудь, — как будто с трудом произнес сидевший впереди.

Доехали они быстро.

По коридору Новиков шел, совсем уже освоившись. Думал он понятно что: сейчас все выяснится. В течение пяти, ну, десяти минут. И они пойдут и выпьют с Лешкой даже не по пиву, а по водочке. Чего это он, действительно, стал от водки отказываться.

Ничего плохого случиться не может, был уверен Новиков.

Тем более что в коридоре сидели разнообразные посетители — правда, все достаточно насупленные и озабоченные, но не напуганные, нет… ну и вообще — когда рядом глубоко посторонние люди — это всегда обнадеживает. Посторонние люди не дадут свершиться ужасному злу, ведь всякое зверство стремится избегнуть свидетелей.

Прошли они, правда, чуть дальше по коридору, чем хотелось бы, а потом миновали крашенную голубым решетку, дверь которой первый из провожатых Новикова вскрыл при помощи пластиковой карточки. Замок приветливо попиликал.

«В любом случае меня запомнили», — уговаривал себя Новиков и даже оглянулся, чтоб напоследок встретиться глазами с крайним сидевшим в коридоре человеком.

Это был черноволосый мужчина с огромным животом — похожий на одного режиссера, что в свое время снимал волшебные, полные светлой иронии киноленты, а потом, как водится, сошел с ума и стал создавать что-то, напоминающее старческие анализы: желчь, щелочь, лейкоциты, тромбоциты, чего-то еще там вечно шипело в пробирках, словно карбид в воде…

Мужчина как раз провожал Новикова взглядом — их глаза встретились. Новиков подмигнул, мужчина отвернулся.

Новикова весьма небрежно втолкнули в следующий коридорный отсек — и за спиной его с неприятным, но мягким звуком захлопнулась голубая решетка.

Кабинет, впрочем, располагался почти тут же, в двадцати метрах от решетки.

Новиков зашел туда, следом один из оперов, другие будто растворились. На Новикова опер не смотрел, что настораживало и даже раздражало. Зато на столах был очевидный беспорядок: бумаги, маркеры, календари, карандаши, все вперемешку, — и это снова успокоило Новикова. Вряд ли его будут бить в такой почти домашней обстановке.

— Садитесь, — сказал Новикову опер.

Слово «садитесь» он произнес так, будто в нем было два длинных «с» и какой-то один не очень приятный гласный призвук посередине.