Захар Прилепин - Восьмерка

Потом отец сказал:

— Ладно, когда-нибудь все получится обязательно, — и лег на свое место, накрыв голову старой газетой.

Хоть бы чему меня научил.

Обратно мы ехали на каком-то муторном и пропахшем прелой человечиной автобусе. Места, к тому же, достались нам разные — мать сидела впереди, ее всегда укачивало в транспорте, а мы с отцом пригрелись на парных сиденьях ближе к концу салона.

Часа три я терпел, потом волна с оставленного нами моря нагнала меня и ударила в спину.

Я мог бы догадаться попросить отца скрутить из газеты кулек для меня, но застеснялся и стал ждать следующей волны.

Та явилась и, вдарив мне по затылку, разом вывалила из меня под соседнее сиденье утренний творожок, дюжину абрикосов, щедрый стакан квасу.

Отец не выказал никакого удивления или раздраженья по поводу случившегося — вытащил середину из своей газеты и накрыл ей все, что я наделал.

Еще одним смятым листом протер мне лицо.

Напротив, через проход, сидел хохол, с щеками, с усами, большой, сальный, шея у него была как свиная — огромная, только белая, и по шее непрестанно текло.

Он закосил искаженным судорогой лицом на мою оплошность и, дрожа усами, сказал, обращаясь в сторону отца, но как бы и не к нему:

— Еб-ты вас! Сейчас самого вырвет, на вас глядючи!

Отец скрутил крепкий кулек из газеты и дал его хохлу.

— На, — сказал. — Вот туда плюй, — и показал пальцем внутрь кулька.

— Как он? — спросила обо мне мать на ближайшей остановке, сама бледно-зеленая.

— М? — спросил отец, прикуривая. — Ничего… Отлично едем! Недолго еще.

Хохол в то время терзался у ближайшей колонки — ему хотелось полить себе на голову, — но для этого нужно было одновременно жать рукой на ржавую рукоятку. Получалось все это у него кое-как. Либо он жал на рукоять, либо злобно растирал голову.

— Давай помогу, — предложил ему отец.

Отцу не то чтоб хотелось пособить обиженному человеку, просто он сам стремился похлебать водички и ополоснуть плечи.

В руках отец держал подобранную с земли толстую проволоку, которую гнул пальцами.

Хохол, тряхнув недовольной шеей, согласился…

Все это, как умел, своими нехитрыми словами рассказывал мне мой командир отделенья — «комод» — после зачистки.

У него это была седьмая командировка — подкурившись травой, он любил потрепаться один на один. Кажется, я очень грамотно молчал, слушая его.

Во всех иных состояниях «комод» был он молчалив и насмешлив. Его опасались. Впрочем, в мужском сообществе страх — это почти уваженье, поэтому вместо «его опасались» вполне можно сказать «им любовались».

— Когда мне было четырнадцать, — досказал «комод», оглаживая свое грубое, словно присыпанное грязным песком, но правильное и умное лицо, — отец забрел на ночку к какой-то соседской бабе, и мать его выгнала из дома.

Пацан проснулся от грохота.

Мать кричала как зарезанная — не одно слово пацану не запомнилось, хотя мать произнесла их тогда, наверное, тысячу.

Кажется, она одно за другим произносила жуткие оскорбленья и еще неясную фразу «Пусть! Пусть все увидят!».

Отец был очень пьян, он все пытался войти в дом, а мать выталкивала его.

Потом у матери оказался в руке сапог, и она била его сапогом по лицу, которое уже в нескольких местах кровоточило. Кровь текла не из носа, а откуда-то с губ и со лба.

Отец был в одном сапоге — это его сапогом и били его.

Он ничего не говорил и не прикрывал лицо, а только пытался раз за разом все-таки пройти в квартиру, чтоб, наверное, где-нибудь там затаиться.

Мать оказалась сильнее, она вытолкала его в подъезд и столкнула с лестницы.

Пацан выбежал вослед и видел, как отец, не совладав со своими ногами, загрохотал вниз и там, внизу, размашисто падая, ударился головой о железную решетку.

У него так и остался шрам, некрасиво заросший.

— Мы и не видимся толком с тех пор, — помолчав, добавил «комод». — Он приходит иногда, опойка… глухой на оба уха… А чего мне с ним делать… Что я ему скажу?

Только что мы зачищали дом в Старых Промыслах — дверь нам не открыли, и тогда «комод», изловчившись, высадил ее первым же ударом ноги.

Удар был такой силы, что дверь, словно вырванная взрывной волной, сшибла и накрыла человека, стоявшего за ней.

— Ствол! — заорал кто-то. — У него ствол!

У человека под дверью был в руке автомат. Сам человек был накрыт по грудь — одна борода, засыпанная известкой, топорщилась — зато рука с автоматом была зрима, он силился этот автомат поднять, и пальцы его шевелились на рукояти.