Эрвин Штритматтер - Лавка

Ближе к вечеру мы маршируем в село, в трактир. Музыку марша обеспечивают три музыканта. Вставай, спортсмен, иди на бой, в дорогу, марш вперед и Вперед, социалисты, сомкнув ряды — вот что играют музыканты, вот подо что мы маршируем. Альфредко Ноканов увенчан лаврами: он отстрелил голову ястребу. На Альфредко надета перевязь из дубовых листьев, рядом вышагивает победительница в игре в петушка Бертхен Ханско, и на ней такая же перевязь.

А в трактире уже накрыты столы для кофе. Мы приступаем к той части праздника, что зовется кофе с пирожными, мы уписываем пирожные, мы прихлебываем кофе, пока от угощения не остается ничего, кроме пятен на скатерти.

Столы сдвинуты, начинаются танцы. Первыми танцуют почетный танец победитель с победительницей, затем следует почетный танец в честь учителя Румпоша, затем — в честь коммерсантов, которые жертвовали на праздник, затем — в честь Паулины Ленигк, которая убирает школу, а зимой топит печи, затем танцуем мы, то есть остальные. Мы скользим по паркету и толкаем друг друга, мы хватаем друг друга, держимся друг за друга, чтоб не упасть, когда слишком лихо закружимся.

Музыканты играют Шепчутся волны, ветер шелестит… Эту песню мы разучивали на уроке, а в песеннике было сказано, что она из оперы.

— Мама, а что такое опера?

— Это такая пьеса, где они бесперечь поют. Говорить там не положено.

Мать еще не слышала в жизни ни одной оперы, но где-то вычитала, что это ужасно как красиво.

Шепчутся волны, ветер шелестит…

Наши музыканты играют это как вальс. Герман Петрушка, которого деревенские прозвали ветеран-сверхсрочник, потому что он был полковым музыкантом, играет у нас на тенор-горне. Герман отставил далеко в сторону мизинец левой руки, словно пьет из чашки по-благородному.

Звуки тенор-горна настраивают меня на грустный лад. Мне чудится, будто даже воздух вокруг Германа становится грустным, когда его окропят звуками горна. Я с тоской вспоминаю минувшие недели, когда мы разучивали хороводные танцы. Со мной что-то произошло, когда ко мне впервые прикоснулась Минна Хендришко. Это не похоже на Ханкины поцелуи в угольном сарае. Это что-то непривычное, оно тревожит меня и в то же время наполняет желанием отведать еще и еще раз. Все равно как летняя жажда, великое водохлебство, и эта самая жажда вдруг гонит меня через весь зал. Я направляюсь к девочкам, которые сидят, дожидаясь кавалеров, но это не я иду через зал к девочкам, это другой человек сидит во мне и снова хочет испытать то, что испытал в хороводе, именно этот человек неуклюже кланяется Минне.

Минна не в восторге от моего приглашения, она поджидала четырнадцатилетнего, одного из тех, кто на пасху кончает школу, точнее сказать — Фрицко Староса.

…вдоль берега молча скользим мы с тобой…

Я чувствую теплое тело Минны. Это ж надо, чтобы девчонка так пылала сквозь одежду. Но недолго скользили мы с ней вдоль берега: мои ноги не поспевают за ритмом вальса, я становлюсь в тягость своей партнерше, она хочет повернуться направо, а я кручу ее влево. Минна тянет меня, прижимает к себе, а под конец говорит:

— Жалко, ты у нас годками не вышедши, — и все это под рвущие душу напевы горна.

Все сложилось бы не так, как сложилось на деле, не скажи Минна, что я не вышел годками, все сложилось бы по-другому, и никто не грозил бы мне исправительным заведением. Поистине человек способен порой возомнить, будто ему точно известен тот поворотный пункт, с которого началась загубленная полоса его жизни.

Мне вспоминаются английские усики от фирмы Кроне и К°, я бегу за ними домой и перед большим зеркалом в парадной горнице еще раз убеждаюсь: они, то есть усы, меня старят. До зала я несу их в кармане, а перед залом надеваю. Или надо говорить: насаживаю!

Музыканты играют рейнлендер: Без кисточки художник — ей-богу, смехота.

Чудесным образом повзрослев, я подхожу к Минне Хендришко, кланяюсь и вообще делаю все, как положено. Минна бросает на меня взгляд, снова отворачивается, демонстрируя мне свою теплую спину, и оскорбленно бросает через плечо:

— Нынче детский праздник, а не карнавал.

Минне и невдомек, что именно ради нее у меня под носом выросли эти усы. Тенор-горн Петрушки грустно говорит со мной, но тут возникает Кроллигова Марихен, говорит: «Да ты прям спятил» — и, обхватив меня, начинает выплясывать со мной рейнлендер, круг раздельно, круг в обнимку. Марихен — приемная дочь трактирщика с босдомского фольварка, лихая девчонка, дикая яблонька, она раньше времени узнала, как оно бывает в трактире и на танцах, потому что ей приходится собирать в зале пустые кружки. Она посвящает меня в хитрости рейнлендера и говорит, что, когда мы танцуем врозь, я должен выше прыгать. Я послушный ученик и делаю все, как она велит, я признателен ей за то, что она меня подобрала. Подумать страшно, что было бы, доведись мне при усах, но без дамы топать через весь зал назад в свой угол. Да я умер бы от унижения.