Эрвин Штритматтер - Лавка

Древесную шерсть, что ли?

Ну зачем древесную, штапель, вискозную шерсть, стало быть. Раз уж традиция все равно есть.

Так или примерно так написано в местном календаре, и я не могу дать вам более вразумительное толкование, а могу лишь поделиться с вами давним своим подозрением, что земля заставляет нас, людей, приспосабливаться к ее обстоятельствам. Правда, люди, рожденные быть менеджерами, утверждают прямо противоположное, но мы не располагаем временем, чтобы затевать с ними дискуссию, нам пора вернуться к Ленхен.

Как мы уже знаем, Ленхен научилась делать венки и бумажные розы, при посредстве которых те, кто остался в живых, чтят своих усопших, хотя самим усопшим от почтения не холодно и не жарко. Судя по всему, Ленхен тоже приходит к этому выводу, ей наскучивают попытки взлететь повыше, ее засасывает омут традиции, и она поступает в сукноваляльную мастерскую — патриархальное такое заведение, где хозяйка по многу раз на дню заглядывает в цех и спрашивает:

— Стараетесь, девоньки?

— Стараемся, стараемся, — гласит ответ.

Девоньки изготовляют ремиз, который на других фабриках подвергается дальнейшей обработке. Ремизницы воображают, будто стоят высочей, чем работницы на больших фабриках. Они ходят на работу распарадившись, они носят жестяные кувшинчики с ячменным кофе на ладони, обернув их в бумагу, как букет, а когда они шествуют по улице, с обеих сторон которой по канавам (в Гродке канавы называют бараками) стекают в Шпрее вонючие отходы красилен, они идут не на работу, они идут в заведение. Они хотят, чтобы их считали немецким дамам, но сами себя называют кумпанками на полусорбский лад. Мать — полная сорбка. Дома она должна говорить со своими родителями по-сорбски, но при людях она пытается выглядеть как немка, хотя это не до конца удается, а что не удалось ей, она охотно воплотила бы в нас, ее бы очень порадовало, стань мы малость поприличнее и понемечнее, но любая попытка матери превратить нас в городских детей пресекается деревенскими детьми, с которыми мы имеем дело.

В Босдоме не принято спрашивать, когда чего-то не поймешь: «Простите, как вы сказали?» В Босдоме спрашивают: «Ты чего сказал?» — или еще проще: «Чего?» Один раз, уже имея на своем счету несколько прочитанных книг, я чего-то не расслышал и нарочно переспросил: «Простите?» Ребята высмеяли меня и забросали конскими яблоками. Я преступил местный закон. В Босдоме не признавали ни меня, ни тебя, во всех случаях это было только мене и тебе. Я и по сей день, когда приеду в родную деревню, не осмеливаюсь даже ненароком сказать «меня», я не хочу, чтобы собеседник отвернулся и изрек: «Эк заважничал! Нет, с им теперь каши не сваришь!»

Но вернемся же наконец обратно в лавку! Дедушка у нас в Босдоме просто помолодел. Он в зависимости от потребностей изображает мелкого земледельца, кучера, управляющего, дворника, а когда погода плохая либо нужны лишние руки, подсобляет и в пекарне. Непривычную для себя работу он некоторое время оглядывает со всех сторон и говорит: «Ну, с тобой-то я справлюсь!» Потом оглядывает другую работу и говорит: «И с тобой тоже справлюсь!» Он натаскивает уголь для хлебной печи в выемку для ног, пробует себя при формовке хлеба, надев синий кучерской фартук, и в запорошенных мукой очках ставит хлебы на лотки, спрыскивает их водой и следит за ходом выпечки.

По утрам он задает корм лошади и чистит ее, а бабусенька-полторусенька с помощью сосновых щепок разводит тем временем огонь в приземистой кухонной печи. Запах горящей сосновой щепы — это ладан моего детства. Он сродни запаху подпаленных еловых веток на рождество.

Густой утренний туман заполняет двор. Голубятня и амбар обратились в водяную пыль. Я вполне могу себе представить, как выглядел тот день, когда на Земле еще не было никаких предметов, когда все еще не имело очертаний, тот самый день, о котором повествуется в Библии.

Бабусенька-полторусенька подогревает в кастрюльке оставшийся со вчерашнего ячменный кофе, разливает его по нашим чашкам, забеливает молоком, отпивает светлый напиток маленькими глотками, находит, что для нас, детей, он слишком горяч, и дует прямо в чашку.

Моей матери не нравится это дутье. Она весьма начитанна по части бацилл.

— Я прям вижу, как ихние шарики прыгают в ваши чашки! — говорит она и пытается привить нам побеги своего негодования, но о каком успехе может идти речь, когда она, теоретик требуемого от нас негодования, по утрам еще спит, уступая реальную жизнь практику?