Эрвин Штритматтер - Лавка

Младшего сына наших соседей Ленигков зовут Юрко. Но он требует, чтоб его называли Георг. Он работает на фриденсрайнском стекольном заводе, и там его дразнят из-за сорбского имени. Фриденсрайнцы мнят себя настоящими немцами. Взять хотя бы их «типично немецкие» фамилии: Засовский, Вышинский, Ковальский, Нимшицкий и так далее и тому подобное. Любой сослуживец из окрестных деревень для них вендский Кито. Запуганный Юрко пытается даже говорить на правильном немецком языке, но иногда попадает пальцем в небо: «Я был в Гродку и тама ел спаржу», — может сказать Юрко, а поскольку он играет в самодеятельном театре, его иногда осеняет мысль использовать выражения, заученные для сцены, чтобы уже не было никаких сомнений насчет грамотности. Кубашкинше, которая, войдя в сени, спросила, где его мать, он ответил так: «Госпожа еще не откушали».

Мой отец терпеть не может Юрко.

— С чего бы это?

— Потому как ему медведь на ухо наступил.

Юрко изливает душу в музыкальном свисте, фальшиво насвистывая деревенские песенки и модные танцы, кроме того, в певческом ферейне он своим голосом сводит на нет все усилия группы теноров.

Вторая причина, по которой мой отец невзлюбил Юрко, следующая: он подстрелил нашего Старика. Наш Старик — это голубь. Я уже говорил, что у наших голубей есть имена. Одного из них звать Бобыль, другого Пачкун, а еще одного Рябок. Пачкун — наиболее яркая личность среди самцов нашей голубятни. Выражаясь научно, он владеет основами комбинаторики. В один прекрасный летний день, когда мать настежь распахивает все двери, чтобы проветрить дом, и тем самым вроде как приглашает голубей совершить экскурсию с познавательными целями, Пачкун обнаруживает в ящике на нижней полке мешок с горохом, края которого аккуратно завернуты, чтобы покупатели сразу видели, какой там горох, лущеный или нелущеный. И этим своим открытием Пачкун пользуется теперь всякий раз, когда ему приходится на пару с голубкой кормить выводок.

Чтобы попасть в лавку, Пачкуну надо миновать три двери и пять ступенек, что он и делает мелкими семенящими шажками. Если двери закрыты, Пачкун, склонив голову набок, ждет, когда ее кто-нибудь откроет, и, как только это происходит, он юркает в щель, словно кошка. Случается, кто-нибудь из покупателей укажет матери на сидящего в мешке голубя, но мать ничуть не смущается.

— Видьте ли, фрау Михаукен, — говорит она доверительно, — видьте ли, он лазит в мешок, когда он с приплодом.

В других сорбских домах действуют бородатые гномы, человечки, а наши гномы покрыты перьями; их не боятся, их не почитают, но к ним относятся с уважением.

Так вот, этот самый Юрко из своей шестимиллиметровки выстрелил в нашего Старика и попал, хотя и не убил. Старик у нас из самой первой пары голубей, которую мы завели. Большая голубятня, стоящая без дела, прямо настаивала, чтоб мы завели голубей. Ветер задувал в ее щели, ветер вылетал обратно, когда нашептывал, а когда и выл: «Голубей! Голубей! Подать сюда голубей!»

У нашего Старика на голове чепчик из синих перьев, шея и грудка белые, а крылья синие, как на чепчике. Он не породистый, но нам он кажется очень красивым, у нас на вересковой пустоши красота не зависит от расовой принадлежности. Маленькая свинцовая пулька из Юркиного ружья чиркнула Старика по шее. Когда Старик после этого с трудом подлетел к родному гнезду, над ним кружился вихрь сорванных выстрелом перьев.

Мой отец слышит выстрел. Он залезает на колоду для колки дров и глядит через забор.

— Подлая скотина! — бормочет он, отвернувшись. Ругательство не должно перерасти в открытую вражду. Все лавка, лавка!

Взрослые, про которых зачастую без всяких на то оснований говорят «постарше и поумней», проводят под дубам воображаемую линию — границу. Земля к западу от нее именуется Ленигково под дубам, а к востоку — нашенское под дубам. Мало-помалу границы, намеченные взрослыми, накрепко оседают и в наших, детских головах.

— Ишь ты! Под нашенским дубам яму вырыл. Вот погоди, скажу отцу, тогда узнаешь. — Так мы перебраниваемся.

Старик, наш голубь, с повязкой на шее еще сидит в больнице, другими словами, в опрокинутой вверх дном корзине из-под картофеля. Заслышав, как галдят за окном другие голуби, он воркует: «Не думайте, что меня больше нет!»

Малость погодя Юрко снова вызывает всеобщее неудовольствие, особенно у моего отца. Позади нашего забора он самым бездарным образом пытается высвистать песенку: Хотела девушка достать / Водицы из колодца… При этом он по обыкновению путает ноты, и если передать эту путаницу буквами, начало песни выглядело бы следующим образом: Потела дедушка подстать / Годицы исколоться…