Эрвин Штритматтер - Лавка

— Только не сегодня! — говорит она. Обод переднего колеса согнулся, у матери кровоподтек на щиколотке, зато лягушонок цел и невредим. А восклицание Батюшки! Какой манюсенький лягушонок! отец вводит в семейный обиход, и по сей день его употребляют все члены семьи, то есть те, которые еще имеются в наличии, когда им грозит какая-нибудь ничтожная опасность.

Отец усаживает мать на обочину, спешит домой и прихватывает там телегу вместе с дедушкой. Вдвоем они перекладывают мать на телегу: уехала на двух колесах, вернулась на четырех; и с тех пор я ни разу не видел ее около некогда столь желанного велосипеда. Воскресными вечерами она больше не заглядывает в чулан, не протирает велосипед тряпкой, не треплет его по холке, как всадник своего верного коня, пронесшего его сквозь бури и невзгоды. Зато — с явной целью вскарабкаться на бесхозный велосипед — около него возникают совсем другие фигуры. Ханка берет его, чтобы навестить родственников в Серокамнице. Моя сестра, храбрая покорительница высоких деревьев, когда поблизости нет матери, упражняется в том, что мы называем «пиликать на велосипеде».

Но виртуозные пассажи сестры недолго остаются тайной: детектив Кашвалла выслеживает ее и награждает восклицанием:

— Ты токо глянь на эту пигалицу!

Мать произвела мою сестру в доставщицы молока. Раз лихой скакун велосипед не повиновался ей, когда она хотела на нем скакать, пусть влачит свои дни как извозная кляча.

Мне бы радоваться, что отныне я избавлен от доставки молока и субботней лотереи, в которой можно выиграть лупцовку от Румпоша, но тут во мне просыпается тщеславие, сестра моя и без того ходит в любимицах у Цетчей, а тут мои акции совсем упадут. Окончательным доказательством моего поражения служат слова бабушки, что моей сестре надо бы родиться мальчишкой, а мне — девчонкой.

Вечером, когда все домашние уже намерены залечь на боковую, я украдкой осваиваю велосипедную скрипку, и у меня получается довольно лихо. Если я заранее как следует его разгоню, мне даже удается осторожно взгромоздиться на седло, и я ощущаю свое превосходство над сестрой. О том, что мои ночные упражнения не остаются тайной, я узнаю, когда бабусенька поручает дедушке сделать седло чуть пониже.

Теперь я и сам личность, а велосипед открывает передо мной возможности и сверхвозможности. Настанет день, и я поеду в Гродок, в гости к дяде Филе, а там и вовсе в Берлин и прихвачу с собой черствые булочки, чтоб кормить зверей в зоологическом саду. Я то и дело поглядываю на велосипед, который таит в себе столько будущих возможностей, но велосипед стареет на глазах даже от тех возможностей, которые открываются перед ним в Босдоме: краска на руле потрескалась, коробка для цепи покрыта вмятинами, сетка на заднем колесе порвалась, а от ударов раскачивающегося бидона облупливается черный лак на раме. Впрочем, почему бы велосипеду и не стариться? Дедушка стареет, бабусенька-полторусенька тоже, сестра и я — мы тоже стареем, вот только наше старение до поры до времени называют ростом. Ох, уж это смешение человеческих понятий!

А теперь давайте еще разок заглянем в лавку, чтоб вам не пришлось говорить, будто я вас надул, дав книге такое название.

В воспитательных целях моя мать не только знакомит нас, детей, с тем, как, на ее взгляд, живут в свете, потихоньку-полегоньку — ее выражение — наставляет она также своих покупательниц. (В этом смысле я кое-что унаследовал от матери. Мне вечно надо быть начеку, чтобы не дать ходу бушующему во мне стремлению поучать всех и вся, а если удается, то и придушить его.)

Бременские дубинки — так прозываются сигары, которые до сих пор по совету моей матери пользовались наибольшим спросом у шахтеров и пивохлебов. «А еще парочку бременских!» — так говорилось у нас, пока очередной коммивояжер не нахвалил матери новый сорт сигар, торгуя которыми она сможет с каждой штуки зарабатывать на один пфенниг больше. Называется этот новый сорт «Colorado claro».

— До чего ж иностранское прозвание, — говорит мать на изысканном немецком языке.

— Испанское, — многозначительно поясняет коммивояжер.

Мать переключает своих курильщиков на новый сорт:

— Новый сорт сигаров, господин Наконц, «Колорадо кларо», — и после небольшой паузы добавляет: — Испанские. — Приходит другой покупатель, то же предложение: — А может, парочку новых сигаров «Колорадо кларо» — испанские?

Мать терпелива в своих рекламных усилиях — изо дня в день, из недели в неделю. Судя по всему, новые сигары не так уж и плохи на вкус, тем более что новых бременских в магазине больше нет. Их попросту вытесняют из моды. И вот уже один курильщик за другим требуют «Колорадо кларо» — испанские. Поясняющий довесок испанские не стоит на ящике с сигарами, он есть порождение материной страсти поучать.