Эрвин Штритматтер - Лавка

Месяц рождения моей матери — февраль — не самое подходящее время, чтобы учиться ездить на велосипеде. Для нее велосипед вроде лошади, на которой ей предстоит обучаться верховой езде.

— Мне надо к нему сперва попривыкнуть, — говорит она, и, когда воскресное утро выдается морозное и сухое, она достает его из чуланчика и два-три раза обводит вокруг голубятни. Велосипед не валит мою мать с ног, и она с гордым видом требует похвал.

— А здорово я его вожу, верно?

Но в велосипеде, как оказывается, за время долгого стояния накопилась силушка, а тут приходит весна, и солнце вместе с теплым воздухом заставляют мать, хочешь не хочешь, сесть в седло.

Отец выступает в роли стремянного. Наделенный железной душой велосипед обеспечивает нашей семье несколько вполне гармоничных вечеров. В предвесенних сумерках, когда жизнь деревенской улицы определяют летучие мыши, дедушка, бабусенька и мы, дети, полные доброжелательности, наблюдаем, как моя мать берет уроки верховой езды. Отец бегает так, как ему уже не доведется бегать никогда в жизни. С такой скоростью он бегал только на войне. Но война, которая не минует большинство немецких мужчин, для него уже осталась в прошлом.

Мать — в седле, отец — с рукой под седлом. До соседского дома дорога идет под уклон. Вообще-то отцу можно только посочувствовать: он мчится со всех ног, даже и не подозревая, что помогает матери освоить новую возможность побега. Впрочем, не будем расточать понапрасну свое сочувствие: этот побег, как мы с вами еще увидим, никогда не состоится.

Летучие мыши крайне удивлены шумом и возней на предвечерней деревенской улице, соседи удивлены не меньше, но из деликатности не выходят со двора и только подглядывают между ветвями либо в щели да слушают, как командует моя мать: «Быстрей! Медленней! Не отпускай велосипед!» Еще они слышат, как пыхтит и отдувается мой отец.

Несколько вечеров проходит в таких занятиях, и вот однажды вечером отец незаметно отпускает седло, забирает свою руку, лишает его поддержки. Матери невдомек, что она стала на несколько секунд канатной плясуньей, как всегда мечтала, но потом она замечает, что отец остался где-то позади, и оглядывается, а что произошло дальше, я, пожалуй, могу вам и не рассказывать.

На гармонии предвесенних вечеров, овеянных крыльями летучих мышей, появляются первые царапины, на велосипеде тоже.

— Как же ты мог мене отпустить, чтобы я разбилась?! — укоряет мать отца. Отец должен заранее предупредить ее, перед тем как отпустит, чтобы она могла к этому подготовиться.

И вот настает торжественный день: мать самостоятельно проезжает первые сто метров без поддержки задыхающегося отца. Правда, спрыгивать с велосипеда, как это делают приезжающие за покупками женщины, она не может: мозоли, мозоли. Она замедляет темп, тормозит и заваливается на бок:

— Господи Сусе, вот вроде и выучилась. — Впрочем, особой уверенности мать явно не испытывает.

Первый выезд — а вы как думали? — ну конечно же, в Серокамниц. Визит к Американке. И вообще, чтобы серокаменцы увидели, чего мы достигли. Хорошо, что у нас есть велосипед, ведь предъявить тестомешалку отец при всем желании не смог бы. Отъезд назначен на десять часов. А где десять, там и одиннадцать. Отец в новой шляпе с серой лентой. Шляпы в Серокамнице тоже еще не видели. У матери на голове корона из накладной косы. Оставшиеся члены семейства собрались перед домом на торжественную церемонию проводов; это моя сестра, я, брат Хайньяк, Ханка с Тинко на руках и, наконец, дедушка с бабушкой — акционеры велосипедной компании. Тинко ревет. Ему страшно, что мать больше не ходит своими ногами, а катится по земле на колесах. Помахать ручкой на прощанье мать еще не может.

Село остается позади. Мать балансирует на узких велосипедных тропинках, наезженных шахтерами. Ей вполне удается объезжать стоящие на пути деревья. Отец следует за ней на безопасном расстоянии, прокладывает курс и подает сигналы:

— Поберегись! Впереди здоровая каменюка! — Мать лавирует.

Проезжают через соседнее сельцо Малая Лойя, потом дорога идет лесом, потом снова полем, и тут вдруг что-то бросается под переднее колесо.

— Батюшки! Какой манюсенький лягушонок! — взвизгивает мать, разворачивает переднее колесо, попадает в колею, глубоко рассекшую закраину поля, падает и остается лежать, ожидая, когда подоспеет отец.

Отец помогает матери подняться. Мать совсем сникла, ей уже неохота забираться в седло.