Эрвин Штритматтер - Лавка

Впрочем, вернемся к Герману Петрушке, нашему одинокому тенор-горнисту! Итак, очередной весенний вечер, один из тех, что были воспеты уже сотни раз. Звуки тенор-горна плавно стекают с Козьей горы и катятся волнами вдоль садовых оград. А я стою в палисаднике рядом с матерью. Мать какое-то время внимательно слушает, а потом определяет произведение, из которого взяты эти вот музыкальные звуки; она взяла на себя обязанность по поименованию пиэс, с такой же страстью она определяет бабочек или полевые цветы; для нее мелодия, лишенная названия, заведомо обречена на гибель, а то обстоятельство, что она знает название любой мелодии, возвышает ее в моих глазах над всеми босдомскими женщинами: «Вот сейчас, вот-вот», — говорит она и толкает меня в бок: увертюра к Леоноре! Мать подпевает, и она даже сама сочинила текст на эту музыку: О Леонора, не уходи, молю. — О Леонора, тебя люблю!..

Моя мать не прочь заняться сочинительством. Всего для нее сподручней, когда какой-то текст уже есть, а она может его продолжить, надвязать его: Пусть стеснили слезы грудь, / Нашу юность не забудь, — написала она своей подружке Мине Балтин ко дню рождения, а мне ко дню рождения она написала следующее: Хоть малютка, хоть большой, / Будь здоров, сыночек мой!

Сочинения матери меня несколько смущают, поскольку наша превосходная самым недвусмысленным образом дает понять, что ждет похвалы, а когда похвала запаздывает, мать сама ее подталкивает: «Правда ведь, у меня здорово получилось? Премиленький стишок, если как следовает прислушаться, правда ведь?» Требует ли она похвалы за блузку, которую сшила, за юбку, которую заплиссировала, или за стихи, которые сочинила, звучит ее требование примерно одинаково: «Премиленько у меня получилось, правда ведь?»

Сегодня, когда время все равно упущено, я, как мне кажется, лучше понимаю суетливые просьбы матери. На похвалу мы, степняки, никогда не были тороваты. Люди с моей полусорбской родины скупились на нее. А уж кто хотел получить чуть больше, чем дают, тот должен был подсуетиться.

Впрочем, мне безразлично, откуда взята мелодия Германа Петрушки — оперная это увертюра или отрывок из оперетты, особенно после того, как в концерте решает принять участие голубь-вяхирь, чьи стоны и воркования, примешавшись к звукам тенор-горна, заставляют даже меня пустить слезу.

Но голубь — это понятно, он тоскует по своей голубке, а вот Герман Петрушка, он-то по ком тоскует? Неужто по охапке соломы на двух ногах, что по дороге надумала отдохнуть под дикой грушей?

Ответ на свой вопрос я получаю в день, когда хоронят Анну Коалик. Думается, прежде чем перейти, наконец, к тому, как Герман взрезал себе жилы, надо хотя бы вкратце рассказать про Анну Коалик.

За годы моей жизни дважды было полным-полно вдов, первый раз, когда мне минуло шесть лет, второй — когда тридцать три, и я очень не хотел бы пережить это в третий раз. Грустно видеть, как женщины мыкаются без мужей, грустно видеть, как женщины выбиваются из сил ради своих осиротевших детишек, а того грустней быть свидетелем сражений, которые две-три вдовы затевают из-за одного мужика. А повинны в этих трагедиях мужчины, только мужчины, которые, выбившись в вождей нации, сулят мир, а сами затевают войны, потому что одержимы маниакальной жаждой власти.

Итак, Анна Коалик — сухопарая солдатская вдова, она носит мужские башмаки, верхний край которых доходит ей до середины икры, но икры у нее до того тощие, что их можно обе засунуть в один башмак. В том месте, где Аннины щеки должны закругляться наружу, слева и справа имеется по провалу, а повыше на бесплодной равнине лица разместились два сияющих глаза цвета коричневого бутылочного стекла. У Анниной дочери Бертхен есть все, чего недостает Анне: лицо у нее гладкое, как у Марии на витраже в церкви, к этому надо добавить глаза как у колдуньи-чаровницы, я так и жду, что, читая свой школьный учебник, она взглядом прожжет дырки в его страницах.

В Босдоме есть несколько женщин, которые работают на шахте, убирают там кабинеты управляющего, обер-штейгера, вахтерскую будку и душевые для мужчин, но есть только одна женщина, которая вместе с мужчинами работает в забое и курит сигареты марки Милашки-канашки по три пфеннига штука. Эта женщина — Анна Коалик. Поначалу шахтерская работа давалась ей нелегко, и мужчины время от времени подносили ей стаканчик, когда после завтрака валялись какое-то время среди вереска, потому как глоток водки, по их словам, придает мужскую силу.