Ганс Кирст - Фабрика офицеров

— Иди сюда, Эрна, — повторил Эгон Вебер. — Не будешь же ты весь вечер и, вероятно, остаток ночи проводить с этим грязным горшком.

— Фи, Эгон! — воскликнула девица.

— Как его зовут? — спросил здоровяк обрадованно. — Если я не ошибся — Эгон. Вы слышали, друзья? Его зовут Эгон. А в соответствии с сегодняшним особым распоряжением это имя взято из юмористического журнала. — И он оглушительно захохотал.

Вебер вскочил, бледный и дрожащий от ярости. Он подошел к здоровяку и, не говоря ни слова, дал ему кулаком в подбородок. Тот с остекленевшими глазами в мгновение ока свалился как мешок на пол. На его лице застыло изумление.

Меслер в боевом задоре вскочил и закричал:

— Прошу дам отойти назад! Освободить ринг! А теперь начинаем! — При этом он схватил стул, попавшийся ему под руку, покачнулся, но, удержавшись на ногах, поднял его и со всей силой бросил в середину «вражеского» учебного отделения.

И началось побоище.

Руки Вебера, как своеобразные дубины, опускались на головы фенрихов, до которых он мог дотянуться. Меслер бегал между сражающимися и предпринимал все усилия к тому, чтобы схватка распространилась до всеобъемлющих масштабов — до задних рядов.

Практичный Редниц отбивал ножки у стульев и передавал их фенрихам своего отделения.

Крамер, возмущенный до глубины души, бросился к клубку дерущихся, пытаясь их разнять. Хохбауэр неукоснительно последовал за ним в самую гущу. Во-первых, он слышал, как в отношении его было брошено однажды электризующее слово «трусить»; во-вторых, требование Крамера помочь навести порядок относилось в прямом смысле к нему; в-третьих, он являлся принципиальным сторонником порядка. Таким образом, Крамер и Хохбауэр двинулись на дерущихся впереди, за ними, сохраняя верность, как во времена нибелунгов, наступали Амфортас и Андреас.

— Прекратить! Будьте благоразумны! Стойте! — рычал Крамер. Внезапно он умолк. Одна из ножек стульев, демонтированных Редницем, попала в руки противника. И как раз эта ножка со свистом опустилась на голову командира учебного отделения. Он свалился под стол, опрокинув на себя жбан с вином. К счастью, его там осталось уже немного, но эти остатки вылились Крамеру на голову и залили ему мундир.

Фенрих Хохбауэр, пытавшийся разнять двух сцепившихся, как петухи, вояк, получил сильный удар в спину, который отбросил его прямо в центр «вражеского» отделения.

Здесь ему не оставалось ничего иного, как с ожесточением бить всех вокруг себя. Ему казалось, что он должен был бороться за свою жизнь.

Шум раздавался ужасный, разжигающий страсти, подогретые вином: звенели стаканы, трещали ножки стульев, раскалывались столы, визжали девицы, здесь и там вскрикивали, хрипя и стеная, мужчины.

Хозяин громко, стараясь перекричать весь этот гомон, взывал вначале к благоразумию, затем — к чести собравшихся и, наконец, начал звать полицию.

Схватка продолжалась пять минут.

Кабачок за это время был полностью разгромлен, но «вражескую» группу все же из него изгнали. Тяжело дыша, окровавленные, с горящими глазами, победители остались на месте.

— Господа, — счастливо простонал Меслер, — вот это, я понимаю, отдых!

ВЫПИСКА ИЗ СУДЕБНОГО ПРОТОКОЛА № VII

БИОГРАФИЯ ЭЛЬФРИДЫ РАДЕМАХЕР, ИЛИ ТРЕБОВАНИЯ И ПОВОД

«Мое имя — Эльфрида Радемахер. Я родилась 21 сентября 1919 года в Нойштатте-на-Инне. Отца звали Эрнст, он был смотрителем на вагоностроительном заводе. Мать — Маргот, урожденная Гутимур. Я имею четыре сестры, которые значительно старше меня. Детство я провела в своем родном городе. Там же пошла в школу».

Крыша нависает надо мною. Она наклонная, шероховатая и холодная.

Я лежу внизу на матрасе и когда поднимаю руку, то касаюсь этой проржавленной крыши. Я пытаюсь подняться и упираюсь в нее изо всех сил. Мои руки белеют от напряжения. Но крыша не поддается. Я лежу целыми часами и смотрю вверх. Кроме дождя, барабанящего наверху, не слышно ни звука. Скоро прекращается и дождь. Кажется, что на свете, кроме меня и этой крыши, нет никого, даже матери. И начинает чудиться, что крыша опускается на меня или я поднимаюсь ей навстречу. Кажется, я лежу молчаливо, неподвижно, беспомощно под громадным прессом, который медленно приходит в движение.

В страхе я кричу, но звуки замирают у меня в горле. Мне запрещено шуметь.

Собака, с которой я играю, вся заросла шерстью. Она свисает у нее до полу. Шерсть можно завязывать у собаки за ушами или заплетать на спине в косички. В будние дни я вплетаю в шею собаке голубой бантик, в воскресенье — зеленый, а в праздничные и особо торжественные дни — красный. Исключение составляют дни рождения, мой и родителей, когда я украшаю мою собаку желтым бантом. Однако мне приходится долго ожидать смены бантов на этот цвет, слишком долго.