Бернгард Келлерман - Город Анатоль

Соня громко расхохоталась.

— Ах, какая нелепость! И вам не стыдно говорить такие банальности, Жак?

«Как она красива и как свежа! — подумал Жак и посмотрел на нее томными глазами. — К ней опять вернулась ее прежняя естественность. Жаль, что ее цена так высока: вся жизнь!

А может быть?.. Во всяком случае, я теперь опять буду чаще ходить к ней, как только у меня поубавится работы».

Жак вовсе не собирался исполнить просьбу Сони. Янко глупец и может позволить себе быть глупцом, — ведь он один из Стирбеев. Нечего и пытаться излечить его от этой страсти. Жак знал, что Янко ждет только вскрытия завещания, чтобы сразу же сделать Соне предложение.

Время ползло медленно. Янко считал дни. Почти каждую ночь играл в казино до рассвета. Две с половиной тысячи крон, полученные им от Бориса, не давали ему покоя. Янко играл, кутил. Так проходило время. Порой он находил удовольствие в том, что весьма метко характеризовал самого себя и положение своих дел. Были недели, когда он называл себя «человеком над бездной». Он твердил эти слова до тех пор, пока «человек над бездной» не становился несколько смешным и «бездна» уже никому не казалась страшной. Сейчас он был очень недоволен собой. Что за жизнь он ведет? Он ненавидел и презирал себя. И когда, разбитый, усталый, с опухшими веками, он брился утром перед зеркалом, то нередко говорил вслух: «Полюбуйтесь, господа, перед вами Янко-свинья».

А сегодня ночью он до тех пор ходил вокруг дома Сони, пока не залаяли собаки и в окнах не появился свет. Но никто не должен об этом знать, никто!

Да, ему действительно не нужно было никаких свидетелей для того, чтобы установить, что «Янко — свинья». Так, например, днем «Янко-свинья» сидит у Сони, восторгается ею, благоговеет. А в семь часов он идет мимо лавки Розы, делает ей условный знак, и в десять часов она шмыгает к нему. И он просто берет ее и представляет себе, что это Соня!

А после — ну не свинья ли этот Янко? — он гонит прочь маленькую влюбленную Розу. Ведь с ней можно делать всё что угодно! Она — как собачонка. Когда он разрешает ей прийти к нему, она целует ему руки и ноги, становится перед ним на колени. И в благодарность за это он говорит ей, что она ему осточертела, что у нее, наверно, есть еще другие кроме него, и Роза плачет от отчаяния. Вот какая свинья этот Янко! Эх, двинуть бы ему сапогом в физиономию!

«О чем вы думаете по целым дням, Янко?» О, он мог бы рассказать Соне, о чем он думает! Если б она узнала, каким потоком грязи были его мысли! Иногда он подсчитывал, сколько женщин перебывало в его руках, и представлял их себе в то мгновение, когда они отдавались ему. Иногда, идя по улице, он рассматривал девушек и думал, как они вели бы себя в минуты страсти: вот эта маленькая брюнетка, верно, смеялась бы от наслаждения, а та, хрупкая блондинка, чуточку стонала бы…

Вот о чем думает Янко. Надо будет когда-нибудь рассказать ей всё о себе, всю правду.

А как он лжет! Чего только не выдумывает каждый божий день! Лжет для того лишь, чтобы что-нибудь сказать, чтобы придать себе важности. А за минуту перед этим и сам не знает, что скажет. Идет он, например, со своим товарищем и вдруг рассказывает ему, что его лошадь вместе с ним перепрыгнула через забор. Забор был почти в полтора метра высоты. И вдруг он очутился в розарии Савоша. «Что ты на это скажешь? Верно, лошадь хотела роз нарвать?»

И разве не странно, что за минуту перед этим он не думал ни о лошади, ни о розах. Или он пьет с Жаком вино и вдруг, чтобы только как-нибудь убить время, начинает рассказывать ему невероятную историю:

«О, я еще тебе не рассказывал о даме с перчаткой. Это случилось со мной, когда я ездил в Будапешт. В купе против меня сидела дама, хорошенькая, свеженькая, понимаешь, точно яблочко, так и хочется укусить! Изумительно красивая женщина! Когда я хотел заговорить с ней, она отвернулась и сделала вид, что спит. Но послушай, Жак, что было дальше! Когда она вышла, на ее месте осталась перчатка. Я взял перчатку, спрятал ее в бумажник, иногда вынимал, нюхал и говорил себе: „Ну подожди же, недотрога, я найду тебя, хотя бы мне пришлось весь Будапешт просеять сквозь сито!“ Но она точно сквозь землю провалилась, и тогда я поместил объявление в газете: „Даму, потерявшую перчатку в четверг, по дороге из Вены в Будапешт, покорнейше просят…“ — ну и так далее. Но она не отозвалась. Тогда я заказал плакат с перчаткой, расклеил огромные плакаты по всему Будапешту и на них написал полностью свое имя: барон Иоганн Стирбей — и адрес отеля. И тогда она пришла ко мне. „Я не могу больше прятаться!“ — сказала она. И что же ты думаешь? Мы с ней отправились на остров Маргариты, и в первый же вечер она позволила поцеловать себя, а на второй ужинала со мной и затем поехала ко мне. Вот каковы женщины!»