Стефани Цвейг - Нигде в Африке

Но через некоторое время, всегда казавшееся Регине очень долгим, он вставал, выпускал изо рта воздух, гасил в глазах огонь, улыбался и доставал книгу из шкафа с золотым ключиком. В особо хорошие дни маленький ключик превращался во флейту, на которой Пан, божество голубых полей льна и зеленых холмов, играл в час длинных теней. Книга, всегда Диккенс, была в мягком переплете из темно-красной кожи; разделенный на две половинки директор всегда говорил, пока Регина, смущаясь, будто ее поймали за нарушением школьных правил, брала протянутую книгу:

— Через три недели принесешь назад и расскажешь, о чем прочитала.

Редко бывало такое, что Регина, возвращая книгу, не могла ответить мистеру Бриндли на вопросы. За последний месяц перед каникулами они часто подолгу говорили о чудесных историях, которые Диккенс рассказывал только им двоим, что Регина опаздывала на ужин. Но наказания, налагаемые на нее учительницей, надзиравшей за порядком в столовой и делавшей вид, будто она не знает, где была девочка, были легки по сравнению с радостью от вечного волшебства.

На каникулах, после смерти малыша, Регина в первый раз попробовала рассказать об этом отцу, но тот называл фей «английской белибердой» и, кроме Оливера Твиста, который ему вовсе не нравился, не встречался ни с одним человеком из тех, что были знакомы Диккенсу, мистеру Бриндли и ей самой. Регина не хотела волновать отца, поэтому говорила о Диккенсе только тогда, когда слова опережали мысли.

— Я спросил тебя, — нетерпеливо повторил директор, — кто такой сержант Мартин Баррет.

— Не знаю, сэр.

— Как это не знаешь?

— Не знаю, — сказала Регина смущенно. — Ни в одной книге, которую вы мне давали, нет никакого сержанта. Я бы запомнила, сэр. Точно бы запомнила.

— Проклятье, малютка Нелл, я не про Диккенса говорю.

— Простите, сэр. Я не знала. То есть я и подумать не могла.

— Я говорю о мистере Баррете. Он тебе прислал телеграмму.

— Мне, сэр? Он послал мне телеграмму? Я еще никогда не видела телеграмм.

— Вот, — сказал директор, протягивая бумагу, — прочти вслух.

— «Заберу тебя четверг. Проинформируй директора, — прочитала Регина, слишком поздно заметив, что ее голос был излишне громким для чувствительных ушей мистера Бриндли. — Через неделю еду фронт», — прошептала она.

— Может, у тебя есть дядя с таким именем? — спросил мистер Бриндли, на одну ужасную секунду превратившись в Скруджа накануне Рождества.

— Нет, сэр. У меня только две тети. Им пришлось остаться в Германии. Я каждый вечер молюсь за них, но негромко, потому что молиться надо по-немецки.

Мистер Бриндли с раздражением почувствовал, что еще немного — и он станет несправедливым, нетерпеливым и невежливым. Ему было немного стыдно, но он вправду не любил, когда малютка Нелл превращалась в противную маленькую иностранку с теми неразрешимыми проблемами, о которых он время от времени читал в газетах из Лондона, если у него хватало энергии основательно изучить статьи на внутренних страницах. В «Ист африкан стэндард», которую он читал чаще и с начала войны охотнее, чем другие газеты, к счастью, редко встречались вещи, находившиеся по другую сторону его мира представлений.

— Но ты должна знать мистера Баррета, если он шлет тебе телеграмму, — напирал мистер Бриндли. Он больше не старался скрыть свое неудовольствие. — В любом случае, пусть не воображает, что сможет забрать тебя домой на пять дней раньше начала каникул. Ты же знаешь, это строжайше запрещено школьными правилами.

— О сэр, я вовсе не хочу нарушать их. Мне достаточно того, что я получила телеграмму. Это ведь точно как у Диккенса, сэр. Там на бедняков тоже в один прекрасный день сваливается счастье. Во всяком случае иногда.

— Можешь идти, — сказал мистер Бриндли, и это прозвучало так, будто ему пришлось искать свой голос.

— Можно мне оставить телеграмму себе, сэр? — робко спросила Регина.

— Почему бы и нет?

Артур Бриндли вздохнул, когда Регина закрыла за собой дверь. Глаза начали слезиться, и мистер Бриндли понял, что снова простужен. Он подумал, что стал сентиментальным старым дураком, который взваливает на себя лишние проблемы, потому что разум его притупился, а сердце беззащитно. Нехорошо заниматься одним ребенком дольше, чем это необходимо, и раньше он так никогда не делал. Но талант Регины, ее жадность до чтения и его любовь к литературе, позабытая за долгие монотонные годы работы в школе, соединились, сделав его зависимым рабом почти гротескной страсти.