Стефани Цвейг - Нигде в Африке

Она стояла посреди комнаты, бледная, худенькая и оскорбительно робкая для директора, который считал, что даже малыши должны демонстрировать храбрость и умение владеть своими чувствами. Он раздраженно подумал, что большинство детей с континента и так не были достаточно крепкими, а во время учебы еще худели. Наверное, думал он, они привыкли к другой пище. Определенно, дома их нежили и не учили справляться с проблемами самостоятельно.

В юности он путешествовал по Италии и много раз видел, как матери до неприличия носятся со своими отпрысками, буквально напичкивая их едой. Иногда его брала досада, что он тогда даже завидовал этим маленьким тираничным принцам и расфуфыренным принцессам. Он заметил, что снова позволил своим мыслям блуждать очень далеко. В последнее время такое с ним часто случалось. Теперь он походил на старого пса, который не помнил, где зарыл свою косточку.

— Ты такая страшно умная или просто не выносишь, если кто-то в классе лучше тебя? — спросил он.

Его тон сразу же ему не понравился. Он пристыженно сказал себе, что не в этом его задача и раньше такое поведение точно не соответствовало его профессиональной этике. Нельзя так разговаривать с ребенком, который не сделал ничего, кроме как показал себя с самой лучшей стороны.

Регина не поняла вопроса мистера Бриндли. Смысл отдельных слов был ясен, но целая фраза не складывалась. Она испугалась громкого стука собственного сердца и только покачала головой, ожидая, когда во рту будет не так сухо.

— Я спросил, почему ты так хорошо учишься.

— Потому что у нас нет денег, сэр.

Директор вспомнил, что где-то читал: у евреев привычка, о чем бы они ни говорили, всегда упоминать о деньгах. Но все-таки он слишком не любил обобщений, чтобы удовлетвориться таким объяснением, которое к тому же было наивным и отдавало неприязненностью. Он почувствовал себя охотником, который случайно застрелил мать у детеныша, и под ложечкой у него неприятно засосало. В висках стучало, и от этого появилась оцепенелость.

Желание предсказуемого мира без осложнений, с традиционными масштабами, которые служили бы опорой стареющему мужчине, стало почти физической болью. Какое-то мгновение мистер Бриндли раздумывал, не отпустить ли Регину, но потом сказал себе, что смешно было бы закончить разговор, даже не начав его. Понимала ли малышка, о чем речь? Наверное, да, с ее-то старанием понять все.

— Мой папа, — нарушила тишину Регина, — зарабатывает в месяц только шесть фунтов, а за школу надо платить пять.

— Ты про это так хорошо знаешь?

— Да, сэр. Папа мне сказал.

— Правда?

— Он мне про все рассказывает, сэр. Перед войной он не мог послать меня в школу. Это его очень печалило. И маму тоже.

Мистер Бриндли никогда еще не был в такой неприятной ситуации. Рассуждать о школьных сборах, да еще с ученицей, да к тому же с такой маленькой — в этом было что-то гротескное. Чтобы не потерять авторитет и собственное достоинство, следовало начать разговор заново, если уж его нельзя было закончить. Вместо этого он спросил:

— А как с этим связана проклятая война?

— Когда началась война, — начала рассказывать Регина, — у нас было достаточно денег на школу. Они уже не нужны были для моих бабушки и тети.

— Почему?

— Они больше не смогут приехать из Германии в Ол’ Джоро Орок.

— А что они делают в Германии?

Регина почувствовала, что ее лицо горит. Нехорошо было краснеть от страха. Она размышляла, следует ли рассказать о том, что мама всегда плачет, когда кто-то заговаривает о Германии. Может, мистер Бриндли еще никогда не слышал о плачущих мамах, и, уж точно, они бы ему не понравились. Он даже плачущих детей не выносил.

— Перед войной, — сказала она, сглотнув комок в горле, — мои бабушка и тетя писали письма.

— Little Nell [18] Маленькая Нелл (англ.) — героиня романа Ч. Диккенса «Лавка древностей» (1841). , — тихо сказал мистер Бриндли.

Он удивился и в то же время каким-то абсурдным образом испытал облегчение оттого, что наконец нашел в себе мужество произнести это имя. Регина напомнила ему маленькую Нелл, когда только вошла в кабинет, но тогда он еще мог защититься от своей памяти. Странно, что после стольких лет он вспомнил именно этот роман Диккенса. Он всегда считал его наихудшим произведением писателя: слишком сентиментально, мелодраматично и абсолютно не по-английски. Но сейчас история показалась ему очень теплой и даже какой-то красивой. Странно, как с возрастом меняется взгляд на некоторые вещи.