Стефани Цвейг - Нигде в Африке

— Почему?

— Это все из-за войны. Ты, что ли, не знала? Перед войной нам не надо было ехать в школу.

— Еще две недели и два дня, — подсчитала Инге, — и все закончится. Тогда нас отпустят домой. Вот что, — засмеялась она, потому что идея, только что пришедшая ей в голову, была забавной, — я могу называть тебя Джанет, когда мы будем одни и никто не будет нас слышать.

— Да ну. Это же просто игра. Когда мы одни и никто нас не слышит, я и не хочу быть Джанет.

Мистер Бриндли тоже жаждал каникул. Чем старше он становился, тем дольше тянулись три месяца школы. Жизнь с детьми и коллегами, которые все были моложе его и не разделяли ни его взгляды, ни идеалы, больше не приносила ему радости. Время перед каникулами, когда ему приходилось читать экзаменационные работы за весь семестр и выписывать табели с оценками, так изнуряло его, что приходилось наверстывать время по воскресеньям.

Хотя он до смерти устал и мир для него сузился до монотонной смены красных и синих чернил, мистеру Бриндли тотчас бросилось в глаза, что маленькие беженки, как он их все еще называл про себя, снова особенно хорошо сдали экзамены. Он ожидал раздражения, которое вызывало у него любое отклонение от нормы, но, к своему удивлению, констатировал, что привычное неприятное чувство не появилось.

Несмотря на депрессивные мысли о своей убывающей гибкости, он довольно далеко отошел от своих принципов, в соответствии с которыми середнячков ценил гораздо выше, чем блестящих учеников, на которых, как он полагал, нельзя было по-настоящему положиться. С каким-то упорством, удивившим его самого, потому что оно было несвойственно его природе, директор говорил себе, что, в конце концов, школа должна формировать детей в духовном отношении, а не только натаскивать на спортивные результаты.

С некоторой неохотой мистер Бриндли заметил, что такие мысли не приходили ему в голову со времени учебы в Оксфорде. В нормальном расположении духа он бы им, конечно, не поддался, но в теперешнем его состоянии недовольства, усталости и необъяснимого протеста эти подлые мыслишки подняли головы и оживили чувства, от которых он отвык за долгие годы директорства.

— Малышка из Ол’ Джоро Орока, — сказал он громко, увидев табель Регины, — действительно удивительная ученица.

Вообще, мистер Бриндли испытывал антипатию по отношению к людям, склонным разговаривать сами с собой. И все-таки улыбнулся, услышав свой голос. Сразу за этим он поймал себя на мысли, что имя Регина вовсе не такое непроизносимое, как он всегда думал. В конце концов, сколько лет он учил латынь, и не без удовольствия. А теперь размышлял, как немцам приходит в голову обременять детей такими претенциозными именами. И пришел к выводу, что это, вероятно, связано с их честолюбием и стремлением выделиться даже в таких мелочах.

Вовсе не стараясь оправдать свое поведение, которое казалось ему как неподобающим, так и странным, он вытащил тетрадь Регины из стопки, лежавшей на подоконнике, и начал читать. Уже первые строки заинтересовали его, а все сочинение ошеломило. Он еще никогда не встречал такой манеры изъясняться у восьмилетнего ребенка. Регина не только писала по-английски без ошибок. У нее был солидный запас слов и непривычно буйная фантазия. Особенно занимали его сравнения, которые для мистера Бриндли были все из чужого мира и трогали своей преувеличенностью. Мисс Блэндфорд, классная руководительница, написала в конце сочинения «Отлично!». Следуя импульсу, который он приписал приближающимся каникулам, директор взял табель Регины и повторил похвалу своим прямым почерком.

Мистеру Бриндли никогда не было свойственно заниматься одним-единственным ребенком дольше, чем нужно. И это ему всегда неплохо удавалось. Он не давал эмоциям склонить его к сентиментальности, которую в своей профессии считал большой глупостью. Но ни Регина, ни ее сочинение не давали ему покоя. Нехотя он начал читать остальные работы, но ему было трудно сконцентрироваться. Вопреки своей воле, он отдался редко возникавшему желанию нырнуть в прошлое, которое полагал давно забытым. Оно дразнило его потоком картин, подробной раскадровкой прошлых лет, казавшейся такой курьезной и навязчивой.

В пять часов он попросил накрыть чай у себя в кабинете, хотя делал это, только когда был болен. Он с трудом провел общую вечернюю молитву в актовом зале. И очень испугался, поймав себя на том, что ищет в рядах учеников Регину. И почти улыбнулся, заметив, что она только шевелит губами, а вовсе не читает «Отче наш». С той бескомпромиссностью в отношении себя, которая в других случаях так хорошо защищала его от опасной мягкости, мистер Бриндли обозвал себя старым дураком. И все-таки ему было приятно, что он еще не совсем закоснел в череде дней, как часто казалось ему в этом прошедшем семестре. На следующий день он вызвал Регину к себе в кабинет.