Стефани Цвейг - Нигде в Африке

На десерт у нее всегда были истории из жизни добропорядочных евреев Бреслау. Ты не поверишь, как нужны были эти глупые россказни людям, которые все потеряли и боролись за существование отчаяннее, чем слуги у нас дома. Мы еще сегодня продаем домашние варенья, пироги, маринованные огурцы и соленую селедку, хотя я за это время достигла очень многого. Работаю продавщицей в книжном магазине и хотя все еще не очень хорошо говорю по-английски, зато читаю и пишу, а это здесь особенно ценят. То, что я сама когда-то хотела стать писательницей и даже сделала первые скромные успехи на этом поприще, я давно забыла. О своей юношеской мечте я вспомнила только потому, что пишу тебе и всегда помогала тебе с сочинениями.

С некоторыми земляками мы в контакте. Например, регулярно встречаемся с обоими братьями Грюнфельдами. У них был оптовый магазин текстильных изделий возле вокзала, они снабжали пол Силезии. Вильгельм и Зигфрид приехали с женами в Нью-Йорк еще в 1936-м.

Родители не захотели эмигрировать, и их депортировали. Зильберманны (он был дерматологом, но не смог сдать здесь экзамен на знание языка и работает портье в маленьком отеле) и Ольшевские (этот был аптекарем, ничего не спас, кроме своего племянника) живут недалеко от нас, в районе, который все называют Четвертым рейхом. Маме нужно прошлое, мне нет.

Йеттель, я не могу представить тебя в Африке. Ты же всегда всего боялась. Даже пауков и пчел. И насколько я помню, гнушалась любым занятием, при котором нельзя было носить красивых платьев. Хорошо помню твоего симпатичного мужа. Должна признаться, я всегда завидовала тебе из-за него. Как завидовала и твоей красоте. И твоему успеху у мужчин. А я, как ты мне еще в двенадцать лет напророчила, когда мы поссорились, действительно осталась старой девой, и даже если бы нашелся какой-нибудь слепец и позвал бы меня сейчас замуж, я бы не пошла.

После всего, что мамочка сделала для меня, я бы никогда не смогла оставить ее одну.

Надо тебе еще кое-что рассказать. Ты помнишь нашего старого школьного сторожа Барновского? Он весной иногда помогал нашему садовнику и прачке Гретель. Отец оплачивал учебу его старшему сыну (и думал, что мы не знаем), он был очень талантлив. Не знаю, откуда старик узнал, что мы уезжаем, но в последний вечер он вдруг возник у нас на пороге. Принес нам в дорогу колбасы. Он почти плакал и все время качал головой, и это из-за него я теперь не могу ненавидеть всех немцев.

Ну, надо заканчивать. Знаю, что писать ты никогда не любила, и все-таки очень надеюсь, что ты ответишь мне на это письмо. Так много всего мне хочется узнать. А маме не терпится разведать, кто еще из наших оказался в Кении. Меня старые истории только печалят. Когда папа умер, во мне тоже что-то умерло, но жаловаться — грех. Никто из нас, выживших, не смог спасти свою душу. Напиши скорей своей старой подруге Ильзе».

Тени стали черными и длинными, когда Вальтер спрятал письмо в нагрудный карман. Он встал, поднимая с земли Йеттель, и на какое-то мгновение показалось, что оба хотят что-то одновременно сказать, но они только вместе слегка качнули головами. Пока шли от автобусной остановки до «Хоув-Корта», слышно было только Чебети. Она успокаивала обрывками красивой мелодии Макса, который проголодался и начал выражать свое недовольство. И радостно рассмеялась, заметив, что ее пение осушило также и глаза мемсахиб и бваны.

— Завтра, — сказала она довольно, — снова придет письмо. Завтра будет хороший день.

Когда Максу исполнилось полгода, он неожиданным решением положил конец слуху, будто из-за нежности Чебети стал мягким и ленивым, как дети ее собственного племени, которые все еще сосут материнскую грудь, уже умея ходить. Маленький аскари Чебети, не обратив внимания на пессимизм опытных немецких матерей, своими силенками сел в коляске. Это случилось воскресным утром. В это время в саду «Хоув-Корта» для малыша-тяжеловеса не было подходящего общества, чтобы привлечь всеобщее внимание физическими достижениями.

Многие женщины еще придерживались европейского ритуала роскошного воскресного обеда, хотя и со стыдом, поскольку это не отвечало обычаям страны с тех пор, как появилось новомодное слово «бранч». Так что они присматривали за своими кухарками и жаловались на некачественное мясо. Мужчины мучились с «Санди пост», которая настолько утомляла эмигрантов своими языковыми тонкостями, литературными амбициями и сложными статьями о жизни высшего лондонского общества, что они могли читать ее только с большими перерывами, душа в зародыше неудобную мысль, что воля сильнее умения.