Стефани Цвейг - Нигде в Африке

Когда Йеттель прочитала письмо в четвертый раз, они с Региной так устали, что уже не могли говорить. Только после обеда, к которому обе даже не притронулись, к великому огорчению Овуора, они снова смогли говорить, не вздыхая всей грудью.

Они думали, как рассказать о письме Вальтеру, и наконец решили вообще не упоминать о нем, положив на круглый стол вместе с обычной почтой. Но вскоре после обеда волнение и нетерпение выгнали Йеттель из дому. Несмотря на жару и дорогу без единой тени, она побежала с Региной, Максом в коляске, айей и собакой к автобусной остановке.

Автобус еще не остановился, когда Вальтер уже спрыгнул с подножки.

— Что-нибудь с Овуором? — испуганно спросил он.

— Он печет самые крохотные булочки в своей жизни, — прошептала Йеттель.

Вальтер мгновенно все понял. Он показался себе ребенком, который хочет насладиться предстоящей радостью до конца и даже не распаковывает нежданный подарок. Сначала он поцеловал Йеттель, потом Регину, погладил сына, насвистывая песенку «Don’t fence me in», которая так нравилась Чебети. И только потом спросил:

— Кто написал?

— Никогда не отгадаешь.

— Кто-нибудь из Леобшютца?

— Нет.

— Из Зорау?

— Нет.

— Ну, давай говори, а то я скоро лопну от любопытства.

— Ильзе Шоттлендер. Из Нью-Йорка. Я имею в виду, из Бреслау.

— Это дочка богачей Шоттлендеров? С Тауенциен-плац?

— Да, Ильзе же была в моем классе.

— Господи, я о ней уже много лет и не вспоминал.

— Я тоже, — сказала Йеттель, — но она меня не забыла.

Она настояла на том, чтобы Вальтер прочитал письмо еще на остановке. На краю дороги стояли две чахлые акации. Чебети, показав на них, достала из детской коляски одеяльце и расстелила его под той, что повыше, все еще напевая себе под нос красивую мелодию бваны. Смеясь, она вынула Макса из коляски, дала теням на мгновение поиграть на его лице и положила между своих ног. В ее темных глазах горели зеленые искорки.

— Письмо, — сказала она, — письмо, приплывшее по большой воде. Его принес Овуор.

— Вслух, папа, прочитай вслух, — сказала Регина умоляющим голосом маленькой девочки.

— Разве мама не читала его тебе уже миллион раз?

— Да, но она так плакала при этом, что я его все еще не поняла.

«Моя дорогая, милая Йеттель, — прочитал Вальтер, — когда мамочка вчера пришла с „Дер Ауфбау“, я чуть с ума не сошла. Я и сейчас еще взволнована и не могу поверить, что пишу тебе. От всего сердца поздравляю вас обоих с сыном. Пусть на его долю не достанется того, что пережили мы. Я еще отлично помню, как в Бреслау ты приходила к нам в гости с дочкой. Ей тогда было три годика, робкая была девочка. Наверное, она уже совсем невеста и по-немецки не говорит. Здешние дети беженцев все стыдятся говорить на так называемом „родном языке“. И правильно.

Я, правда, знала, что вы уехали в Африку, но там ваш след затерялся. Так что даже не знаю, с чего начать. Нашу историю недолго рассказывать. 9 ноября 1938 года эти звери разгромили нашу квартиру, а моего папочку, который лежал в постели с воспалением легких, выволокли на улицу и увезли. Тогда мы видели его в последний раз. Он умер в тюрьме через месяц. Я все еще не могу без отчаяния вспоминать то время, теперь это моя боль до конца жизни. Тогда я хотела покончить с собой, но мама этого не допустила.

Она, такая маленькая, нежная, у которой отец по глазам угадывал все желания, которой никогда не приходилось принимать никаких решений, обратила все, что у нас еще оставалось, в деньги. В Америке она отыскала какого-то дальнего родственника, который, как приличный человек, позаботился о нас. Я до сих пор не знаю, кто был в Бреслау нашим ангелом-хранителем и как мы добрались до пристани. Мы не решались с кем-нибудь говорить об этом. И прежде всего, мы не стали ни с кем прощаться (один раз, перед Вертхаймом, я видела твою сестру Кэте, но мы с ней не поговорили), потому что, если становилось известно, что кто-то решил эмигрировать, все еще усложнялось. Мы прибыли в Америку на последнем корабле, имея в багаже буквально несколько вещичек на память, не представляющих никакой ценности. Одна из них, поваренная книга нашей старой служанки Анны, которая и после „Хрустальной ночи“ не отказалась от своих тайных визитов к нам, оказалась нежданным сокровищем.

Начинали мы, всю свою жизнь проведшие в окружении поварих и служанок, в комнатке с двумя плитками, готовя обед беженцев. Поначалу мы не знали, как долго надо варить яйцо всмятку, но потихоньку научились готовить все блюда, которые подавались у Шоттлендеров на красиво накрытый стол. Как хорошо, что папа любил простую пищу. Но мы выжили не из-за наших кулинарных умений, а только благодаря неистребимому маминому оптимизму и ее фантазии.