Агония Иванова - Проощание с детством

Оставаться здесь было опасно, если не для жизни, то для рассудка точно.

Глава десятая.

В начале марта, впервые за долгое время, солнцу удалось вырваться из плена серых снежных облаков и теперь оно нежилось в холодных небесах ранней, только зарождающейся весны. Оно играло в опасную игру, рискуя вот-вот снова потеряться в мутной серой пелене, стать лишь призраком, отблеском, оно словно забыло о том, что может исчезнуть еще на долгое время и разбрасывало солнечных зайчиков по унылым обшарпанным стенам кабинета математики.

Наталья Леонидовна следила за ними с плохо скрытым раздражением, потому что солнечные зайчики раздражали ее ничуть не меньше, чем холодный ветер, ученики или влажная погода, когда мучительно болел и ныл ее неправильно сросшийся коленный сустав. Женщина тихонько причмокивала губами и мечтала о том, как, когда в кабинете будет сделан блестящий ремонт, она повесит плотные матовые шторы, через которые сюда не проберется не один лучик отвратительного, мешающего учебному процессу солнца.

Учебный процесс и без того шел из рук вон плохо. Непоседливые и бестолковые десятиклассники, кряхтя, решали очередную контрольную, к которой никто, кроме Маши Волковой, как обычно, не готовился. Наталья Леонидовна со скучающим видом отбирала летавшие туда-сюда листы с решенными заданиями и наполняла ими кислотно-зеленое мусорное ведро.

После звонка стало понятно, чьи успехи совсем скудны и кого обошли стороной удача и благосклонность одноклассников, сильных в алгебре. Большая часть десятого класса сдала свои работы и шумно вышла прочь, остались только неудачники. В их числе, как обычно, оказались Якушев, листок которого был изрисован некрасивыми рожицами, Михайлов, добывший себе не тот вариант, Колеченков, всегда безнадежный в алгебре, не смотря на все свои старания и, к величайшему удивлению преподавательницы — Польских. Последняя ничуть не выглядела огорченной или подавленной, со своим обычным надменно-насмешливым видом она неторопливо выводила что-то ручкой, старательно прописывая каждый символ.

— Маргарита, у тебя какие-то проблемы? — поинтересовалась Наталья Леонидовна нависнув над столом, за которым сидела девушка. Рита подняла на нее свои очаровательные темно-вишневые глаза, обрамленные густыми каштановыми ресницами и невозмутимо улыбнулась.

— Все хорошо, — сказала она, — решила сделать и третий вариант тоже…

— Второго вполне было бы достаточно! — забулькала Наталья Леонидовна вместо того, чтобы порадоваться успехам своей ученицы. Впрочем, если бы такое ей сказала Волкова, она бы похвалила ее и погладила по блондинистой прилизанной головке, но такой поступок со стороны Риты не казался ничем иным, как глупой неоправданной выпендрежъю. Эта девица вечно воображает о себе невесть что, только потому, что ее родители, некогда такие же нищие, как семьи большинства учеников школы, смогли выбиться в люди и разжиться деньгами. Да лучше бы, раз у них так с этим хорошо, спонсировали ремонт в кабинете алгебры! Стены совсем осыпались! Где это видано! Вот дети и не хотят учить царицу всех наук.

Наталья Леонидовна облизнула свой четко очерченный коричневой помадой рот и уплыла на свое место, разглядывать сданные ей работы. Рита проследила за ней без особой симпатии и обернулась на Сашу. Парень со страдальческим видом теребил страницы закрытого учебника, в сторону девушки он и не смотрел. Как будто ничего не произошло, как будто ничего не было. А что, собственно, было? Один разговор на крыше, пара смешных детских поцелуев и много слов, которые лучше не произносить.

Рита сдала свою работу и, направилась к двери, остановившись только для того, чтобы положить Саше на стол тот вариант, который она успела решить. Алгебра давалась ей на удивление легко, хотя она и выросла окруженная одними только гуманитариями. Ей нравились точные, правильные науки, без лишних слов, оборотов и сложностей, состоящие из одних голых формул и правил, которые, сплетаясь в кайму узора создавали удивительные комбинации. Алгебра была такой же игрой, как и человеческий страх, как и чувства, смешные предсказуемые чувства ее одноклассников и сверстников. Она была предсказуема, ее можно было просчитать. Как и поступки.

В туалете никого не оказалось, и это было к лучшему. Девушка взобралась на подоконник, вставила в рот сигарету и затянулась терпким дымом со сладким шоколадным вкусом, ласкавшим губы и вкусовые рецепторы, обожженные горькостью табака. Ее спину согревали солнечные лучи, они же делали волосы золотыми, почти рыжими. Рита думала о том, что наверное, сейчас она очень похожа на свою мать, думала равнодушно, спокойно, без прежней злости. Мать… ее руки, благоухающие ароматом французских духов, красивые кольца, смелый густой тихий голос… Она всегда была человеком чужим, холодным. Ей можно было любоваться и восхищаться, но… любить? Нет. Есть люди-статуи, есть люди-боги. Созданы они не для любви, не для простого человеческого, земного и смертного, созданы для восхищения, для вечности. Рита долгое время пыталась быть такой, пока не поняла, как сильно ошибалась, превращая все живое в себе в лед.