Агония Иванова - Проощание с детством

— Ну и дура же ты! — сказала она своему отражению в зеркале — побитому, помятому, со спутавшимися волосами. Оно предпочло промолчать.

Оля вернулась в комнату, чтобы отыскать икону, но на прежнем месте ее не оказалось. Девушка улеглась на кровать, злясь на саму себя и свою несдержанность. Она еще научится, обязательно научится смирению, терпению и всему тому, что проповедовала бабушка. Она вспомнит все молитвы, которым ее учили, она больше никогда не ляжет в постель с человеком, которого не любит. Она никогда больше не позволит так унижать себя. Она…

Она сама то в это верит?

Оле захотелось курить и она подошла к окну, чтобы поискать на подоконнике сигареты матери, но наткнулась вместо на них на ту самую искомую икону. Пальцы нервно задрожали от попытки объяснить то, как она оказалась здесь, Оля сжала их в кулаки. Спиной она чувствовала чье-то присутствие, там, в углу, где когда-то умерла бабушка. Кто-то смотрел на нее, внимательно, изучающе, но без агрессии, так тепло и ласково, как умел смотреть только один человек.

— Не кури, ты навредишь…

Солнце слепило глаза, привыкшие к полумраку комнаты. Оля почувствовала желание распахнуть раму и выброситься из окна, но не для того, чтобы разбиться, а чтобы воспарить над спящей землей. Лишь бы только не оставаться наедине с этим голосом.

— Кому? — откликнулась она.

Сумасшествие подступало со всех сторон, сжимая ее разум стальными клещами.

— А ведь это его ребенок, — задумчиво проговорила бабушка и сейчас голос ее звучал так ясно, так тепло, как в те далекие времена, когда она еще не была так безнадежно и тяжело больна.

Оля обернулась и уперлась взглядом в темноту, расползавшуюся по углам. Конечно же, здесь никого не было. Конечно же, она разговаривала сама с собой.

Анастасия Вячеславовна неподвижно стояла возле закрытой двери ванной комнаты и вслушивалась в каждый звук, доносившийся оттуда. Она с какой-то вялой бессмысленной тоской пыталась прогнать прочь неожиданно всплывшие из глубин памяти картины, не потерявшие яркость, даже по прошествии стольких лет. Такие воспоминания никогда не потеряют цвет, не сотрутся и не забудутся — это шрам, который цветет белой полосой на коже, не думая сходить. Он будет вечным памятником тому, что ушло, рассеялось, но незримо осталось рядом…

Самое страшное для матери — потерять своего ребенка. Любая, даже самая плохая мать, никогда не сможет просто так пережить такую потерю, никогда не сможет оправиться и поднять глаза от пола. Пережить… Разве можно пережить? Когда она точно также стояла под этой самой дверью семнадцать лет назад, она сходила с ума от одной только мысли, что ей придется похоронить свою Свету. Она ломилась в дверь, стучала, кричала и звала дочь, но в ответ слышала только тишину, безнадежную, мертвую. В голову закрадывались самые ужасные предположения и в эти мгновения она готова была признать то, что Светы больше нет.

Ночами ей часто снилась Света — тонкая бледная девочка, в широкой рубашке, с мокрыми волосами в почти остывшей воде, кажущаяся мертвой, искусственной, кукольной. Это так врезалось ей в память, что даже когда дочь уже умерла, она все равно просыпалась в холодном поту после этих кошмаров.

— Я не хочу жить без него, — вынесла вердикт девушка, наконец-то очнувшись. После той ужасной, гадкой, мерзкой сцены на вокзале, когда отец Ларисы в глаза признался ей, что не хочет продолжения отношений, что у него есть семья в его родном городе, дети и он не намерен ничего менять. Он специально откладывал этот разговор на потом, чтобы подольше потешить наивные розовые мечты Светланы. Он был таким мерзавцем, что Анастасия Вячеславовна не могла поверить, что ее милая умная девочка полюбила такого человека, увидела в нем что-то хорошее, кроме, пожалуй, редкой и необычной красоты. За его привлекательностью и внешним обаянием всегда скрывалось что-то гадкое, безжалостное, гниющее и отвратительное, обдававшее холодом и омерзением. Все его красивые черты менялись и искажались, когда он кричал, особенно в тот вечер, когда им нужны были деньги и он все-таки приехал, решил прикинуться добрым самаритянином и помочь дочери, когда Света уже была больна.

Глупая, глупая Света! Как она могла все равно верить ему, все равно надеяться, что они ему не безразличны? Как она могла сказать такое, сказать, что не хочет жизни без него!? Этого скользкого гада… Как она могла изуродовать свои руки и попытаться убить себя и только зародившуюся в ней жизнь?