Рохинтон Мистри - Дела семейные

Йезад вздохнул и отодвинул тостер, как раз когда Роксана поставила на стол кастрюлю, нарезала хлеб и положила по ломтю перед каждым прибором. Оставшийся, шестой, положила на тарелку Йезада и позвала мальчиков.

— Что на обед? — осведомился Мурад.

— Ирландское рагу. — Мать наполнила его тарелку картошкой с луком и подливкой.

— А где баранина? — поинтересовался Мурад.

— Хороший вопрос, — ответил Йезад, — видимо, в Ирландии пасется.

Он обмакнул кусочек хлеба в подливку и принялся за еду.

Джехангир последовал примеру отца и объявил, что рагу потрясающе вкусное.

Мать улыбнулась, раскладывая рагу по тарелкам. Когда она взялась за тарелку Наримана, тот после первой же ложки остановил ее — мне больше не надо. Спасибо.

— В чем дело, чиф? Не нравится постный обед? Поешьте, чтобы не огорчать нашу маленькую Рокси.

— Прошу тебя. Папа и без того расстроен.

— Скоро еще больше расстроится. Скоро можем оказаться на хлебе и воде.

— Прекрати. Как можно быть таким бесчувственным?

Нариман поднял руку.

— Я заслужил все, что Йезаду хочется сказать. Вы страдаете от моей недальновидности. Действительно, было глупо с моей стороны записать квартиру на них.

Он размял картофелину на тарелке и продолжал, не поднимая глаз:

— Поколениям студентов я преподавал «Лира», но для себя так и не извлек урок. Что ж я за учитель, если к концу жизни не стал умнее, чем в молодости?

— Что такое «лир»? — заинтересовался Джехангир.

Нариман проглотил картошку.

— Так звали одного короля, который наделал много ошибок.

— Не ты повинен, папа, в поведении Джала и Куми. Твой поступок только доказывает твою доброту и доверчивость.

— Доброта и доверчивость не дают человеку крышу над головой, — буркнул Йезад.

— Не беспокойся, этот Лир уедет к себе домой, — сказал Нариман. — Я знаю Куми — придет время, и она заберет меня.

Никто не ответил.

Потом Мурад спросил, есть ли еще хлеб.

— Ты получил свою порцию, — сказала мать.

— Но у меня еще осталась подливка.

Роксана подала ему свой ломтик, но Йезад ткнул в него пальцем, потребовал, чтобы Мурад вернул хлеб матери, и подвинул ему свой кусок.

— Нет, папу нельзя лишать хлеба, — возразила Роксана, — он должен ходить на работу, чтобы деньги в дом приносить.

— А маме нужны силы, чтобы судно подносить! — И он перебросил хлеб на тарелку Мурада.

Мурад вышел из-за стола.

Роксана сказала, что если так пойдет, то скоро никто и не вспомнит про баранину — дети будут сыты детскими выходками их отца.

Он подождал, пока мальчики уберут со стола, и пошел обуваться.

— Ты куда? — спросила Роксана.

— Да никуда.

Дверь захлопнулась. Прикрыв рот рукой, Роксана не сводила глаз с розочек на скатерти. За пятнадцать лет семейной жизни он впервые так повел себя.

— Не мучайся, — тихо сказал Нариман. — Беднягу одолевают заботы. Решил немного погулять, прийти в себя. Мне это всегда помогало.

— Ох, папа, разве становится легче от того, что говоришь гадости, выходишь из себя?

— Что ему остается? Он не святой — мы все не святые.

Он протянул дочери руку. «Боже мой, — подумала она, — сам так страдает, и еще хватает сил меня утешать…»

Мальчики побежали на балкон посмотреть, в какую сторону пойдет отец. Они ожидали, что отец помашет им, но он, не оглядываясь, скрылся за углом.

— В сторону базара пошел, — доложил Мурад.

— Он… помахал?

— Да, — быстро сказал Джехангир.

Из-за угла Йезад мог видеть детей на балконе, оставаясь скрытым от их глаз. Встревоженные лица огорчили его. Как он всегда радовался их здоровому аппетиту, а тут… Эти несколько недель все поломали… и Рокси все меньше кладет на свою тарелку, чтобы хоть чуточку оставить в кастрюле, но детей не обманешь… Сначала Мурад заколебался, когда мать спросила, не хочет ли он добавки, а вот Джехангла — тот сразу отказался и еще брата подтолкнул. Теперь они неизменно говорят, что наелись. Мурад, наверное, сильно проголодался сегодня, раз хлеба попросил…

Одна мысль буравом сверлила его мозг. Он снова взглянул на балкон и, уверившись, что за ним никто не наблюдает, перебежал обратно через улицу, увертываясь от машин, и нырнул в парадное своего дома. Тихонько поднялся на третий этаж, прошел на цыпочках мимо собственной двери и постучался к Вили.

Дверь сразу открылась.

— Мой дорогой Йезад-джи, — громко заговорила Вили, — что привело…

— Тс-с-с!

Он вошел и плотно закрыл за собой дверь.

Всегдашний запах Вили, похожий на чуть прогоркшее топленое масло, ударил ему в нос. Он едва не попятился.