Марк Далет - Орбинавты

Бальтасар был прав. Тем более, как понимал Мануэль, с верованиями цыган ситуация вообще была малопонятной. Может быть, они действительно сохранили пережитки языческих обрядов и не случайно устраивают праздники именно в полнолуние?

Мануэлю пришел в голову новый вопрос:

— Погоди, Бальтасар, а почему ты считаешь, что мы должны отправиться туда именно завтра? С тех пор как мы встретили цыганок, прошло уже немало месяцев. Раньше тоже были полнолуния, но ты ничего не говорил.

— Прошлые полнолуния, дон Мануэль, совпадали с нашими патрульными выездами. А в этот раз у нас два свободных дня.

Спустя сутки Мануэль и Бальтасар, сев на коней, выехали из Санта-Фе в юго-западном направлении. Верный Пепе возмущался тем, что господин отправляется в путь без него, но Фуэнтес успокоил его, сказав, что они вернутся в тот же день, а в часы их отсутствия Пепе должен присматривать за солдатами.

Дул порывистый ветер, солнце скрылось за облаками. На окрестных холмах лежали хлопья тумана. Бледнеющие в дымке снежные вершины Сьерра-Невады напомнили Мануэлю тот день, когда он впервые их увидел, добираясь в эти края из Кордовы в обществе семейства маркитантов.

Мануэль вспомнил разговор с Алонсо в Кордове. Интересно, рассказывает ли Алонсо о своих размышлениях о природе мира священнику во время исповеди… Ему, вероятно, легче, чем Мануэлю, — ведь Алонсо перешел в христианство недавно и вряд ли сделал это искренне. А молодой рыцарь с детства был воспитан в духе благоговейного почитания христианских таинств. Без искренней исповеди и отпущение грехов не будет подлинным. Можно обмануть священника, но как можно скрыть что-то от Бога?

Эти терзания начались у Мануэля еще до встречи с Алонсо. Мать строго-настрого предупредила его, что об учении «добрых людей», как она называла альбигойцев, на исповеди нельзя даже заикаться. Последствием такой неосторожности или наивности, почти наверняка, будет костер.

— А как же отпущение грехов? Как же причастие? — допытывался Мануэль.

— Откуда мы знаем, что отпущение грехов можно получить лишь в исповедальне? — отвечала Росарио вопросом на вопрос. — От кого мы узнали, что причаститься телу и крови Христа можно лишь с разрешения исповедника? Не от той ли самой церкви, которая уже несколько столетий сжигает людей живьем, нарушая Божественный запрет на убийство? Может ли такая церковь быть истинным посредником между человеком и Всевышним? И нужен ли вообще посредник? Неужели Господь настолько слаб, что не в состоянии обойтись без помощи священников?

С тех пор Мануэль тщательно готовился к каждой исповеди, чтобы случайно не проговориться. Избегать причастия он не мог — это тоже могло вызвать кривотолки. Там, в фамильном имении, — среди слуг, здесь — между другими воинами.

Но Мануэлю очень не хватало той детской веры в непогрешимость церкви, которой он внезапно в одночасье лишился. И порой он завидовал другим людям, выходившим из исповедальни очищенными, возвышенными, прощенными, рожденными заново. По крайней мере, так они чувствовали себя перед евхаристией, не ведая никаких сомнений в том, что вкушаемые ими хлеб и вино действительно становятся плотью и кровью Спасителя.

Неожиданно засияло солнце, но воздух все еще был прохладен, и всадники погнали лошадей, чтобы согреться движением. Далеко впереди что-то на мгновение блеснуло и тут же исчезло за холмами.

— Цыганский костер светит всем, — произнес Бальтасар с той интонацией, которую он обычно приберегал для своих афоризмов.

— Какая, кстати, у цыган вера? — Мануэль удивился, что ему лишь сейчас пришел в голову этот вопрос.

— У цыган Кастилии — католическая.

— Почему же они одеваются и ведут себя совсем не так, как остальные католики? Почему кочуют с места на место?

— Вы правы, дон Мануэль, — согласился Бальтасар вместо того, чтобы ответить. — Цыгану трудно усидеть на месте. Но с тех пор как десять лет назад вышел закон, запрещающий бродяжничество, многие стараются закрепиться где-нибудь, обзавестись домом или затаиться, не привлекая к себе внимания. Когда закон только вышел, власти люто наказывали за его нарушение. Мужчин хватали и казнили, женщин клеймили. Тех, у кого на теле находили два одинаковых клейма, тоже могли казнить. Некоторые женщины носят на теле клейма разных правителей. В последние годы, правда, стало легче. Во многих местах об этом законе, как это часто бывает, просто позабыли.

— А почему такая странная одежда? Почему открытая грудь у женщин? — Мануэлю все же хотелось получить более точный ответ.