Джоан Барк - Хризантема

— Да брось ты переживать, — усмехнулась подруга. — С разводом покончено, получи документ и выкинь их всех из головы. Думай о будущем, а не о прошлом.

Мисако честно постаралась следовать ее совету и вернулась к счетам и распискам, но когда в два часа в дверях офиса показался Фукусава в своих рыбьих очках и с лошадиной улыбкой, сердце ее встревоженно забилось.

— Добрый день, Имаи-сан, — вкрадчиво произнес он, — или вы снова взяли фамилию Итимура?

Его самоуверенный слащавый тон был настолько неприятен, что у Мисако задрожали колени, а язык отказывался поворачиваться. Она молча стояла и смотрела, как он кладет на ее рабочий стол портфель и начинает там рыться. Сатико, сидевшая за стеклянной перегородкой, тут же оказалась рядом.

— О, госпожа Кимура! — воскликнул адвокат, улыбаясь еще шире. — Я вас знаю, видел вашу фотографию в газете.

— Если вы хотите вручить госпоже Имаи свидетельство о разводе, то делайте свое дело, — холодно отрезала Сатико.

Улыбка адвоката увяла, он достал из портфеля коричневый конверт и протянул Мисако со словами:

— Вам следует расписаться в том, что документ получен вами собственноручно.

Мисако вынула из конверта листки бумаги и передала Сатико, которая стала их внимательно изучать. Фукусава молча переминался с ноги на ногу. Сесть ему никто не предложил.

Наконец Сатико кивнула, положила бумаги на стол и указала Мисако, где расписаться. Адвокат скрипнул зубами. Женщина берет на себя его функции, да еще так вызывающе! Что она о себе вообразила, эта бывшая девка из клуба?

— Похоже, среди ваших бывших профессий была и юриспруденция? — не выдержав, съязвил он.

Сатико молча перевела на него немигающий кошачий взгляд. Она напоминала пантеру, готовую броситься на добычу. Фукусава невольно съежился и опустил глаза.

Мисако поставила подписи, и Сатико передала один из листков коротышке юристу. Казалось, он собирался что-то сказать, но потом передумал, поклонился и направился к двери. Подруги молча стояли, ожидая, когда он уйдет.

— Не могу поверить, что все закончилось… — Глаза Мисако наполнились слезами. — Вот я и разведена.

— И прекрасно! — подхватила Сатико. Она взглянула на часы. — Давай-ка скорее закругляться, пойдем есть суси. Буду тебя сегодня развлекать.

Мисако попыталась вернуться к работе, но мысли не хотели слушаться. Перед глазами упорно стоял образ Хидео, вычеркивающего одно имя из списка семьи и вписывающего туда другое. Она была словно самолет, который кружит и кружит в воздухе, не зная, где приземлиться. В памяти всплывали дни, когда она вместе с госпожой Имаи убирала мусор и поливала цветы на семейной могиле. Как утешительно было сознавать, что и ее прах упокоится там когда-нибудь. Теперь то место принадлежало другой. Приходилось признать, что потеря места на кладбище трогает ее больше, чем окончательное расставание с неверным мужем.

Благодаря мудрым распоряжениям дяди Хидео перевозка вещей из дома Имаи прошла без каких-либо осложнений, если не считать того, что в субботу подруги были слишком заняты в ателье и смогли приехать лишь в воскресенье двадцать третьего. Служащие дяди трудились в поте лица второй день, и на первом этаже уже стояли комод с зеркалом и туалетный столик, принадлежащие Мисако, а также большие картонные коробки с одеждой, постельным бельем и прочими вещами, готовые к отправке на склад. К четырем часам дня все было готово. Мисако и Сатико вынесли в руках кое-какие мелочи, которые Мисако хотела взять с собой, а остальное рабочие погрузили в фургон.

Неделю спустя, в день тай-ан, приносящий счастье, Хидео и Фумико поженились. Свадьбу играли скромно, в присутствии лишь членов семьи и нескольких друзей. Всего собралось человек тридцать. Мать невесты мечтала совсем о другой судьбе для дочери и была, как и ее супруг, не слишком довольна, что Фумико выходит за человека другого социального положения, да еще и в обстановке семейного скандала. Наблюдая, как жених и невеста, согласно синтоистской традиции, делают глоток церемониального сакэ, она горько переживала потерю лица семьи.

«Фумико всегда была всем недовольна, — думала она, — и не желала гордиться тем, что происходит из рода честных работящих лавочников. Небось, и забеременела нарочно, чтобы увести от жены этого лощеного идиота. Только меня она не обманет, не на ту напала… Вечно лопотала по-американски, выпендривалась, корчила из себя неизвестно что. Едва школу кончила, а уже таскалась по гостиницам с заезжим журналистом, в баню с ней пойти было стыдно — вечно синяки на заднице. Слава богу, хоть нашего подцепила, а то выскочила бы за какого-нибудь здоровенного гайдзина, тогда стыда не оберешься. С пеленок была помешана на иностранцах…»