Дмитрий Вересов - Книга перемен

— Я должен быть тебе благодарен по гроб жизни, так, что ли? — набычился расхристанный Олег.

— А то! — взлетели в полутьме влажные вороньи перышки над траурными бровями. — Ты даже не представляешь себе, насколько ты должен быть мне благодарен. Ты даже не представляешь, сколько я теряю из-за твоей ослиной принципиальности. И тебе не понять той причины, по которой я сейчас нахожусь здесь с тобой и не кличу верных опричников.

Олег был уверен, что последняя причина как раз доступна его пониманию, но счел за лучшее промолчать, оставляя за Линой право упиваться своей сложностью. Они и расстались безмолвно и только обменялись на прощанье взглядами. Лина смотрела холодно, Олег — непримиримо прищурившись. Она морщила почти бесцветные, беззащитные без слоя помады губы, он в последний раз читал ее нервную гримаску.

Инне Олег, само собой, не стал расписывать подробности своего свидания с Галиной Альбертовной. Сказал лишь, что она появилась на виду, явно стараясь привлечь к себе его внимание, и что он, не заговаривая с нею, быстро ушел. Донье Инес, звезде ленинградских хипарей, не надо было объяснять дальнейшего. Она, вдохновленная своей многоопытностью, сама все сказала:

— Олежка, тебе надо как можно скорее уезжать, лучше прямо сейчас, в любом направлении, лучше в места дикие, а не цивилизованные, и там пересидеть хотя бы несколько месяцев или даже год или два. Если гэбэ вцепилось, то не отстанет. Ты их обманул, скрылся, и если они опять вдруг появились, то, значит, очень рассержены. Или же ты им позарез, ну, просто позарез зачем-то нужен. Поэтому собираем все необходимое, и ты уезжаешь. На автобусе, на окраину, а там попутками куда глаза глядят. Сможешь — пришлешь весточку. Маме и папе я объясню. Как-нибудь да объясню. Например, что в твоей конторе сокращение штатов, а тебе подвернулась возможность поехать на заработки.

Олег собирался, Инна помогала, их малыш спал на широкой родительской тахте, и Олег все время оглядывался на него, мучимый сомнениями. Инна заметила и сказала:

— Ни о чем таком не думай. Думай о том, что скоро увидимся, и он не успеет тебя забыть, а я и подавно.

Но Олег все равно думал, и мучился, и совестился, и проклинал себя всю долгую дорогу вдоль Ангары до Байкала, ту самую дорогу, которая когда-то стала последней для его матери.

Ему повезло с попутным транспортом, и к утру он добрался до Слю-дянки и там присоединился к компании бичей-сезонников, которые подряжались поднимать топляк и отправлялись на один из многочисленных притоков реки Селенги, с юга впадающей в Байкал.

Работа, как и ожидалось, была тяжелой, грязной, мокрой. Пока не сладились, не срифмовались движения, случались травмы, иногда тяжелые, и человека, с оказией, на КамАЗе, а бывало и в бульдозерном прицепе, отправляли в ближайшую больничку, в Гусиноозерск. Одежда не успевала просыхать и гнила, расползалась. Но платили неплохо, очень даже неплохо, и к зиме прокопченная кострами компания хриплоголосых оборванцев распалась, пора было спускать заработанные денежки. Но прежде всего после расчета следовало выжить в жадной до денег стае бывших интеллигентных человеков (ведь именно так в свое время расшифровывалась аббревиатура «бич»), в стае, не обремененной предрассудками цивилизованных людей, и желательно было также остаться необобранным.

По этой причине, а также и потому, что, по его мнению, еще не настало время возвращения домой, Олег решил держаться подальше от бригады, в последние дни все больше и больше походившей на дикую шайку. Бичи зверели и психовали, многие для устрашения ближнего держали на виду ножи и топорики, каждый боялся быть убитым и ограбленным, причем совершенно безнаказанно, ведь в тайге известно, кто прокурор. Тем не менее вся теплая компания отправилась на самоходной барже вниз по Селенге до Байкала, а потом вдоль озера сухопутным путем на запад, в стольный град Иркутск, где, по всеобщему мнению, представлялись практически неограниченные возможности достойно и с толком потратить заработанное. В Иркутске легче было и перезимовать, подрабатывая по мелочи то здесь, то там в ожидании майского солнышка, ломающего лед на Байкале, а ледоход служил для бичей знаком открытия нового сезона.

Олег и еще один рабочий, его напарник, спали на барже-бичевозе по очереди, охраняли друг друга и по-тихому отстали от компании в Улан-Удэ. Этого своего напарника, бывшего геолога и наполовину бурята по имени Ким Вушанов, Олег еще в самом начале сезона спас — вытащил его, сорвавшегося в воду, из-под осклизлых, ходящих ходуном бревен плота, а потом лечил, перевязывал ободранное и рассеченное почти до кости предплечье. Ким, идейный бич, учил Олега обхождению, «протоколу», несоблюдение которого, пусть даже невольное, в этой социальной среде грозило всяческими неприятностями разной степени тяжести. Поначалу доверяли они друг другу «постольку поскольку», ибо никому еще не мешало, если кто-то тебе «держит спину», пусть и в собственных разумно эгоистических интересах. Потом, разглядев и прощупав друг друга, испытав в деле, жестко и неоднократно проверив на вшивость, они стали друзьями, или, вернее сказать, корешами, напарниками, а напарники — это почти единое целое.