Дмитрий Вересов - Книга перемен

Олег в свое время написал домой о том, что женится и остается в Сибири, там для него нашлась работа: он для начала устроился монтажником на Братскую электростанцию, где отца давно уже забыли. Он написал домой о предстоящей свадьбе, и я помню, как мама, глубоко оскорбленная, тихо вытирала слезы, сидя в своей качалке под китайской розой, и она не ответила на письмо Олега.

— Не ответила? Но почему? — удивилась фрау Шаде. — Была обижена, что он, взрослый человек, не спросил у нее разрешения?

— Нет, не этим, разумеется. Когда это он спрашивал на что-то разрешение? Олег всегда поступал так, как ему заблагорассудится. Мы все к этому привыкли, и родители вполне с этим смирились. Но ведь — господи боже мой! — его угораздило жениться на Инне, о чем он матушке честно и сообщил. На Инне, которую она считала ходячей бедой, причиной кучи неприятностей, обрушившихся на ее старших сыновей, неприятностей, по причине которых она седеть начала!

— А отец? Он к тому времени вернулся или еще оставался в Африке?

— Оставался. И долго не давал о себе знать, пропадал в пустыне. Мама написала ему обо всем, и через какое-то время он отправил Олегу очень горькое и неприятное письмо, злое и необдуманное. Обвинял его в неблагодарности, эгоизме и чуть ли не в преступных наклонностях. Обычные, в общем-то, обвинения родителей подрастающим или выросшим детям, бессильные, ревнивые и неосновательные, и все же обидные, вот в чем беда.

— И Олег?..

— Пропал в безвестности, в Сибири, не сообщал о себе, — пожал плечами Гофман.

— И вы ничего о нем не знаете?

— Это я-то, фрау Шаде? — развеселился вдруг Франц. — Это я-то, всеведущий автор, ничего не знаю о своем герое? Ну что вы, как можно?!

Нет-нет, я не претендую на то, что знаю абсолютно все, но самое главное. Даже не сомневайтесь! Как же мне иначе продолжить свою правдивую историю? Я обязан знать! Я приложил массу усилий к тому, чтобы знать!

— Вы как-то написали, что вам самому интересно, что будет дальше, потому и возник мой вопрос.

— Вестимо, мне интересно, — подтвердил Гофман с очаровывающей улыбкой. — Ведь все нынешние герои моего повествования еще живы и действуют без оглядки на меня, заблудшего. Пока я неравнодушной рукою старательно рисую их портреты, в которых они, вполне возможно, и не захотят узнать самих себя, с ними что-то происходит, к чему-то они идут без моего ведома. Ну да ведь это не беда! Я все успею наверстать, вот увидите, фрау доктор. Все успею наверстать! Не столь уж многое мне осталось изложить, а потом. Потом, покинув стены сей невеселой обители, распростившись с вынужденным уединением.

— Покинув? — помертвевшими губами прошептала фрау Шаде. — Покинув? У вас же срок… гигантский. Франц? Что вы такое говорите?

Но Гофман, словно не услышав ее, продолжил:

— распростившись с любезно предоставленным мне полицейскими властями убежищем, говорю я, позволю для начала себе отпуск, чтобы отдохнуть от праведных писательских трудов, а потом. Все мечты? Вы это хотите сказать, фрау? Ну и пусть. Между прочим, как бы вы отнеслись к тому, чтобы тоже стать героиней моего романа? Вас бы это не испугало, отважная фрау?

— Это неизбежно? — тихо и серьезно, не глядя на Франца, спросила она.

— Неизбежно, — оставив дурашливую манеру, так же тихо и серьезно ответил он. — Автор сам все решает за героев. Автор отвечает за судьбу своих героев. А герои и рады-радешеньки, — снова улыбнулся он.

— А не заигрались ли вы, Гофман? — рассердилась фрау Шаде. — По-моему, вы склонны манипулировать живыми людьми, а вовсе не литературными героями, а рассуждения ваши противоречивы и. И не гуманны. Кем вы себя вообразили? Демиургом?

— Почему бы мне им не быть? — пожал плечами Гофман. — Почем вы знаете, может, я и есть.

— У вас мания величия, вот вам диагноз профессионала, Гофман!

— Очаровательная фрау, можно ли ставить такой диагноз творцу? Это его суть, а не диагноз. При чем здесь мания? — пожал плечами Гофман. — Впрочем, это все риторика, не более. Так хотите вы читать дальше или нет?

— Хочу, — призналась фрау Шаде после короткой паузы.

— Тогда отправляйте меня в камеру, и я продолжу. Я полагаю, у них там было достаточно времени, чтобы облазать все уголки памяти моего компьютера на предмет выявления крамолы, мы тут с вами битых два часа беседуем. К моему несказанному удовольствию, — любезно добавил он. — Кроме того, наша с вами очередная продолжительная беседа может вызвать у дурака Клотца некоторые подозрения. Он совсем одурел, по-моему, он вас ко мне ревнует, прелестная фрау, готов поклясться.