Валерий Козырев - Джесси

– Клёвая вещь, не пожалеете! – отозвался тот о спектакле.

Народ в зал не спешил; тёплый вечер, нежный аромат сорта поздно цветущей сирени, свежесть от небольшого фонтана на площади перед зданием театра удерживали людей на улице. Парами, веселыми группами, люди сидели на скамейках по периметру площади перед театром и вдоль длинной, ведущей к ней аллеи с густо растущей по её краям туей. К зданию театра потянулись только к первому звонку. Гена, Вока и Вика подождали, пока очередь в зал пройдёт, рассматривая портреты артистов театра, висевшие на стенах большого и прохладного, от работающих кондиционеров, зала фойе.

– Проходите, пожалуйста, приятного вам просмотра, – искренне улыбнувшись, пожелала им контролер – пожилая женщина в синем платье с белым отложным воротником. От всего её вида и взгляда добрых внимательных глаз повеяло духом старого доброго театра, ныне, казалось, уже не существующим, а витающем в воздухе только этого, отделанного благородным мрамором, зала. Женщина словно несла в себе сопричастность к тому давнему времени театралов, ещё незнакомых с кино. И это время, казалось, коснулось и их. С каким-то необъяснимым благоговением они прошли в зал и заняли свои места во втором ряду. Вскоре поднялся занавес и спектакль начался. Сюжет спектакля был таков: зажиточный селянин жил одной лишь страстью: прикупить как можно больше земли. Скупясь на еду, ужимая жалованье батраков, выматывая непомерным трудом жену, сына с невесткой, себя, он сумел-таки скопить определённую сумму, но денег было несоизмеримо мало для осуществления его амбициозных планов. По ночам из массивного, обитого по углам железом старого сундука, на котором он и спал, подстелив тонкую дерюжку, селянин доставал большой матерчатый сверток, трепетно, дрожащими руками разворачивал его, доставал сложенные пачками ассигнации и разговаривал с ними, как если бы они были живые. И даже больше! Как если бы это был священник, а он – кающийся грешник. Он жаловался деньгам на ленивых работников, на свою семью, на всю свою пропитанную едким соленым потом нелегкую мужицкую жизнь. В его словах звучала неистовость, исступленность, присущая лишь ревностным последователям религии. Стоя на коленях, он мерно раскачивался взад и вперёд перед развернутым свертком, словно поклоняясь ему. Временами его голос опускался до шепота, слезы текли из глаз и, верно, представляя тучные нивы и зеленеющие луга, коими могли бы обернуться эти разноцветные бумажки, будь их больше, он загребал их руками, подносил к лицу и целовал, не переставая говорить слова умиления и восторга… Вдоволь натешившись общением с милыми его сердцу купюрами, он вновь заворачивал их в большую, темного цвета, разлохматившуюся по краям тряпку и, воровато озираясь по сторонам, прятал на дно сундука. Затем, свернувшись калачиком на крышке ковчега, хранящего его сокровище, засыпал с блаженной улыбкой на лице с тем, чтобы проснуться с первыми петухами, криками поднять жену, невестку, – бывшую в доме за кухарку, пинками разбудить батраков, спящих вповалку на полу клети, наорать, потрясая кулаками, на сына, всё ещё продолжавшего сладко почивать на деревянной супружеской кровати, обнимая необъятного размера пуховую подушку вместо молодой жены, которая, подоткнув юбку, обнажив исподнюю рубашку и сверкая белизной полных красивых ног, с ухватом в руках уже гремела чугунами у большой печи…

Но вот в середине спектакля на сцене появляется новый персонаж – старый еврей в круглой чёрной шапочке, с узкой, грязно-серой от седины у щёк, бородой. В длиннополом лапсердаке и в старых, вытертых до белизны на складках, сапогах. Расспросив селянина о жизни и узнав о его заветной мечте, он предлагает ему сделку – обменять его настоящие деньги на свои, – фальшивые, в соизмерении к одному настоящему рублю десять фальшивых.

– Как можно?!! – в страхе вскричал селянин, указуя пальцем в беленый потолок хаты. – Как же можно? – повторил он уже тише, оглядываясь. – Ибо да будет тебе, жиду, известно, – повысил он голос, – что есть на небе Бог, и мне, крещеному, не пристало с тобою, нехристем, богопротивным делом заниматься!

– Э-э-э! – Погладил его по рукаву холщовой вышитой рубахи еврей. – Какой вы, оказывается, глупый да непонятливый! Бог высоко, а вы, извиняюсь я, по земле ходите… – развёл он в стороны руками и продолжил говорить своим елейным голосом: – И разве есть Ему дело, на какие деньги эта самая земля покупается и на какие она, прошу прощения, продается? У Него на небе свои дела, небесные, у нас на земле, свои – земные.