Марьяна Романова - Солнце в рукаве

– Ну ты же сама жаловалась, что мы никуда не ходим вместе.

– Но я имела в виду… Кино. Или кафе. Как раньше – съесть одно фондю на двоих, а потом ты курил бы кальян, и еще можно было бы взять с собою проспекты с колясками и наметить варианты…

Данила поскучнел, как нерадивый студент, которому предлагают написать курсовую про категорический императив, в то время как ему хочется слушать регги и целоваться на ночном бульваре.

– Ладно, ладно, – вздохнула Надя. – Я иду с тобой… А там не будет слишком шумно? Я в последнее время нервничаю, когда шум.

– Да что ты, – просветлел лицом муж.

А потом порывисто подошел к ней, поднял на руки и попытался закружить по комнате, как в легкомысленном французском кино. Но он никогда не был спортивным, а беременная Надя весила за семьдесят килограмм, поэтому ему пришлось аккуратно поставить ее обратно на пол.

– Это будет самая тихая байкерская вечеринка на свете! Я тебе обещаю! К тому же мы быстро уйдем. Поздороваемся со всеми, а потом тихо слиняем. И пойдем в какой-нибудь кабак, где фондю и что ты там еще хотела.

– Договорились, – улыбнулась она. – Тогда я быстро в душ.

Металлические отзвуки бас-гитар были слышны еще на подступах к окраинному клубу, где проходила вечеринка. Этот отвратительный Надиному слуху звук не мог перекричать даже гомон собирающейся толпы. Люди тянулись к клубу живыми ручьями, как муравьи. И что это были за люди. Массовка для фильма в жанре хоррор – у кого лицо раскрашено под Мерилина Мэнсона, у кого – жуткие белые глаза (специальные линзы, но даже если знаешь об этом, все равно становится немного не по себе), у кого – кружевные трусы с сетчатыми чулками вместо платья.

– Дань… Что-то мне это не нравится. – Она остановилась. – Ты говорил, что это тихая вечеринка.

Он даже не взглянул на нее. Крепко взял за локоть и продолжал тянуть, словно чувствовал неслышимый ей зов крови. Его глаза блестели, а лоб некрасиво вспотел.

– Это и есть тихая. Ты просто громких не видела. На «громких» – ад… Да мы ненадолго, Надюша, я же обещал…

Девица, проверяющая билеты, была похожа на Эльвиру, повелительницу тьмы. Всклокоченные черные волосы с пробивающимися седыми прядями, латексное мини-платье, ботфорты, неровно обведенный красным карандашом рот – будто крови напилась и забыла умыться. Она искоса и с кривоватой ухмылкой взглянула на Надино белое платье.

В небольшом подвальном зале было столько народу, что московский метрополитен в час пик в сравнении показался бы пустыней. Данила увидел каких-то знакомых, бросил ей: «Я сейчас», и растворился в толпе. Надя стояла в углу, прикрывая живот руками, и старалась дышать по системе тайского целителя Мантэка Чиа. Сосредоточенность на собственном дыхании помогала ей не думать о том, что происходит вокруг.

А вокруг – пили пиво, водку и текилу, целовались, подпевали патлатому солисту металлической группы, сам же солист прыгал по сцене и визжал так, словно у него в заднице был догорающий факел. Какая-то лысая девушка с грустными глазами вынула из кармана опасную бритву и с ничего не выражающим лицом провела лезвием по своей белой руке. Потом тупо посмотрела на проступившую алую жидкость и медленно слизнула ее кончиком языка. Надю затошнило.

Она решила пробиться к барной стойке, и, как ни странно, ей это удалось – народ удивленно расступался перед Надей, белым шелковым пятном в латексной толпе.

Попросила сок – мутноглазый бармен с колечком в брови, колечком в носу и бусиной в языке не с первого раза смог выговорить, что сока нет, из безалкогольных напитков имеются только «Тархун», но, когда Надя согласно кивнула, все равно принес ей водку. В тот момент, когда она готова была заплакать от бессилия, рядом появился Данила, словно из-под земли вырос. Он был уже нетрезв, его лицо раскраснелось, как в сауне, а на локте его висела рыжая особь с мелкими крысиными зубами и косым взглядом.

– Надюша! – Он заключил ее в пахнущие терпким свежим потом пьяноватые объятия, такие крепкие, что ей пришлось выставить ладони вперед.

– Я хочу уйти. – У нее дрожала нижняя губа.

Она знала, как Данила не любит проявления слабости. Чужие слезы его смущали, обезоруживали, ранили, он терялся, выходил из себя, кричал, и это было страшно. Однажды, еще в самом начале знакомства, расслабленный сангрией и августовским солнцем Данила рассказал ей, что мать, с которой он не общался больше десяти лет, была хронической плаксой. «Она садилась на табурет, закрывала лицо ладонями, начинала раскачиваться и подвывать. А я был маленький, мне было жутко. Казалось, что я виноват. Я был готов сделать все, что угодно, лишь бы она не плакала. А она это быстро просекла и пользовалась. Сука».