Эми Тан - Сто тайных чувств

— Либби-я! Большая Ма спросить меня, можешь ли ты ее сфотографировать? Говорит, что нет ее хорошая фото, пока живая. — Прежде чем я успеваю ответить, Кван сообщает мне вторую часть информации из Мира Йинь: — Этот полдень, говорит, лучшее время, чтобы сделать фото. Когда я надеть лучшая одежда, лучшие туфли. — Она широко улыбается Большой Ма, затем оборачивается ко мне: — Большая Ма говорит, как она гордится, что в нашей семье знаменитый фотограф.

— Никакой я не знаменитый фотограф, — возражаю я.

— Не спорь с Большой Ма. Для нее ты знаменитая, и это важно.

Саймон пересаживается назад, рядом со мной и шепчет:

— Ты ведь не собираешься фотографировать труп, правда?

— А что я, по-твоему, должна ответить? «Простите, мертвецов не снимаю, но могу порекомендовать вам хорошего мастера»?

— Она наверняка не очень-то фотогенична.

— А кроме шуток?

— Неужели ты не понимаешь, что это желание Кван, а не Большой Ма?

— Это очевидно!

— Просто ради проверки. Мы же в Китае. Мы только второй день здесь, а уже произошло столько непонятного.

Когда мы приезжаем в Чангмиань, четыре пожилые женщины хватают наши сумки, отклоняя протесты со смехом и заверениями, что каждая из них сильнее нас троих, вместе взятых. И мы налегке шагаем к дому Большой Ма сквозь лабиринт мощеных улочек и узеньких проулков. Дом Большой Ма ничем не отличается от других домов в деревне: одноэтажная хижина из обожженного кирпича. Кван открывает деревянные ворота, и мы с Саймоном переступаем через порожек. Посреди открытого внутреннего дворика стоит худенькая старушка и набирает воду в ведро с помощью ручного насоса. Она поднимает голову и глядит на нас, сначала с удивлением, потом с восторгом, узнав Кван. «Ааа!» — кричит она, выпуская изо рта облачко пара. Один ее глаз закрыт, другой выпучен, словно у лягушки, стерегущей мух. Они с Кван хватаются за руки, толкают друг друга в бока и начинают быстро тараторить на диалекте Чангмианя. Старушка показывает на обваливающуюся стену своего дома, бросает хмурый взгляд на потухший очаг. Видимо, она извиняется за неважное состояние жилища и за то, что не смогла устроить банкет по случаю нашего приезда и нанять оркестр из сорока музыкантов.

— Это Ду Лили, старый друг семьи, — сообщает нам Кван по-английски, — вчера ходила в горы, собирала грибы. Вернулась, узнала, что я приехала и уехала.

Лицо Ду Лили искажается болью, словно она поняла английский перевод Кван, выразивший степень ее разочарования. Мы сочувственно киваем.

Кван продолжает:

— Давным-давно мы все жить вместе, в этом доме. Говори с ней на Мандарине. Она понять. — Кван оборачивается к Ду Лили и поясняет:

— Моя младшая сестра, Либби-я, говорит на странном Мандарине, в американской манере, ее слова и мысли текут вспять. Сама увидишь. А этот, ее муж, Саймон, словно глухонемой. Знает только свой английский. И конечно, оба они только наполовину китайцы.

— Ааааа! — Голос Ду Лили выражает то ли изумление, то ли презрение. — Только наполовину! А как же они разговаривают друг с другом?

— По-американски, — отвечает Кван.

— А… — Еще один приступ явного отвращения. Ду Лили внимательно изучает меня, словно китайская часть моего лица вот-вот отвалится.

— Ты понимаешь хоть чуть-чуть? — медленно произносит она по-китайски. А когда я киваю, начинает причитать: — Такая тощая! Почему ты такая тощая? Шш! Шш! Я думала, что в Америке много едят. Ты что, больна? Кван! Почему ты не кормишь свою маленькую сестренку?

— Я пытаюсь, — протестует Кван, — но она не ест! Американские девчонки все хотят быть тощими.

Потом Ду Лили быстро оценивает Саймона:

— Ой, как киноактер, вот этот. — Она встает на цыпочки, чтобы лучше разглядеть его.

Саймон поднимает брови:

— Переведи, пожалуйста.

— Говорит, что ты будешь хорошим мужем ее дочери. — Я подмигиваю Кван и пытаюсь сохранить непроницаемое выражение лица.

Его глаза округляются. Мы часто играли в эту игру в первые годы нашей совместной жизни: я нарочно переводила неправильно, и мы разыгрывали целый спектакль.

Ду Лили берет его за руку и ведет в дом со словами:

— Идем, я тебе что-то покажу.

Мы с Кван следуем за ними.

— Сначала она должна проверить твои зубы, — говорю я Саймону, — так положено перед помолвкой.

Мы оказываемся в комнатке не более шести метров, которую Ду Лили называет «центральной». Комнатка темная и очень бедно обставленная: пара лавок, деревянный стол, в углах — груды ящиков, корзин и кувшинов. Потолок повторяет форму островерхой крыши. С балок свисают куски сушеного мяса, связки перца, корзины, но никаких осветительных приборов не видно. Пол в комнатке земляной. Ду Лили показывает на простой деревянный алтарь у задней стены. Она просит Саймона встать рядом с ней.