Эми Тан - Сто тайных чувств

Йибан предположил, что это подземный вулкан, или доисторические морские животные со светящимися глазами, или звезда, которая раскололась надвое, упала на землю, а затем скатилась в озеро.

Я услышала голос Зена: «Остаток пути ты пройдешь сама. Ты не потеряешься».

Зен покидал меня.

— Не уходи! — закричала я.

Но отозвался только Йибан:

— Я и не думал уходить.

И потом мой слепой глаз закрылся. Я ждала, что Зен снова заговорит, но тщетно. Исчез без следа, не сказав: «Прощай, мое сердечко, скоро мы встретимся в загробном мире». Просто беда с этими людьми Йинь. Они ненадежны! Уходят и приходят, когда им заблагорассудится. После моей смерти мы с Зеном долго об этом спорили.

А потом я сказала ему то, что сейчас говорю тебе, Большая Ма: с твоей смертью я осознаю горечь утраты, но уже слишком поздно.

Полночи я слушала разговор Кван с Большой Ма. Теперь едва соображаю, а Кван бодра, как никогда.

Рокки везет нас в Чангмиань на стареньком микроавтобусе. Тело Большой Ма, завернутое в саван, покоится на заднем сиденье. На каждом перекрестке микроавтобус кряхтит, кашляет, и мотор глохнет. Рокки выпрыгивает из машины, рывком поднимает капот и принимается яростно стучать по железякам, вопя по-китайски: «Будь ты проклят, ленивый червь». Невероятно, но его магическое заклинание срабатывает — не только к нашему облегчению, но и к облегчению водителей, неистово сигналящих сзади. В салоне холодно, словно в леднике: учитывая состояние Большой Ма, Рокки выключил печку. Из окна видно, как с оросительных каналов поднимается туман. Вершины гор растаяли в плотном тумане. Похоже, день будет промозглым.

Кван сидит сзади. Она громко болтает с Большой Ма, будто школьница по дороге на уроки. Я сижу перед ними, а Саймон — позади Рокки. Он старается поддерживать дух «пролетарского товарищества» и, как я подозреваю, одновременно следит за дорогой.

Ранее этим утром, освободив номер в «Шератоне» и загружая багаж в микроавтобус, я сказала Саймону:

— Слава богу, это наша последняя поездка с Рокки.

Кван с ужасом взглянула на меня:

— Эй! Не говори «последняя». Это плохая примета.

Плохая примета или нет, но по крайней мере нам не придется мотаться в Чангмиань и обратно. Оставшиеся две недели мы проживем в деревне совершенно бесплатно: любезность Большой Ма, которая, по словам Кван, «пригласить нас пожить у нее еще до того, как умереть».

Заглушая скрежет металла, Кван хвастается перед мертвой: «Этот свитер, видишь, выглядит как шерсть, правда? Но он крилический-я, угу, машиновая стирка ». Она по-своему интерпретирует «акриловый» и «машинная стирка», объясняя по ходу дела, каким образом стиральные машины и сушка белья вписываются в американскую систему правосудия: «В Калифорнии ты не можешь развесить белье на балконе или окне, ой, нет. Соседи позвонят в полицию и скажут, что ты их позоришь. В Америке не так уж много свободы, как ты думаешь. Столько вещей запрещено, ты и не поверишь. Хотя много правильного, я считаю. Курить можно только в тюрьме. Нельзя бросать апельсиновые корки под ноги. Нельзя разрешать ребенку какать на тротуаре. Но некоторые правила смешны: например, нельзя разговаривать в кино. Нельзя кушать слишком много жирной пищи…»

Рокки прибавляет газу на ухабистой дороге. Теперь я беспокоюсь не только за состояние рассудка Кван, но и за тело Большой Ма — как бы оно не свалилось на пол.

«…Нельзя также заставлять детей работать, — авторитетно заявляет Кван. — Я правду тебе говорю! Помнишь, как ты заставляла меня собирать хворост для очага? О да, я помню. Я все бегала как белка в колесе — туда-сюда, вверх-вниз, а была зима! Мои бедные пальчики совсем окоченели от холода. А потом ты продала мои вязанки соседям и прикарманила деньги. Нет, я не виню тебя сейчас. Я знаю, что в то время нам всем приходилось тяжело, надо было много работать. Но в Америке тебя посадили бы в тюрьму за такое обращение. И за то, что так часто била меня по лицу и щипала за щеки своими пальцами с острыми ногтями. Не помнишь? Видишь шрамы, здесь на щеке, словно следы от укуса крысы? А еще повторяю тебе: не давала я заплесневелые рисовые пироги поросятам. Зачем мне теперь врать? Я и тогда тебе говорила: их украла Третья Кузина Ву. Я видела, как она срезала с пирогов зеленую плесень. Спроси ее сама. Она, должно быть, уже умерла. Спроси ее, почему она соврала, сказав, что я их выбросила!»

В течение следующих десяти минут воцаряется непривычная тишина, и я уже начинаю думать, что Кван и Большая Ма играют в китайскую молчанку. Но потом Кван вдруг завопила: