Эми Тан - Сто тайных чувств

Дождь перестал. Саймон, наверное, тоже это заметил. «Эй, надо бы снова проверить эти скалы», — звучит его голос в моем воображении. Я подхожу к уступу и смотрю вниз. Он не увидел этой с ума сводящей крутизны, которую вижу я. Не понял, что тут можно свернуть шею в два счета. Просто спускается вниз по тропе. И я начинаю потихоньку спускаться. Наверняка он спускался по ней. На полпути вниз я оглядываюсь, озираюсь вокруг. Вниз ведет только эта дорога, если он, конечно, не перемахнул через уступ и не прыгнул в пропасть. Но Саймон не самоубийца, говорю я себе. К тому же самоубийцы всегда рассказывают о том, что хотят покончить с собой, прежде чем исполнить свою угрозу. Но потом я вспоминаю заметку из «Кроникл» — один человек, припарковав свой новенький «рэйнджровер» на мосту Голден-Гейт в час пик, перемахнул через перила и бросился в воду. Его друзья выразили, как водится, подобающие такому случаю изумление и шок: «Господи, я видел его в тренажерном зале на прошлой неделе. Он сказал, что у него две тысячи акций „Интел“, которые сейчас жутко подскочили в цене. Боже, он говорил о будущем ».

Спускаясь в ущелье, я то и дело поднимаю голову, наблюдая за тем, как сгущаются сумерки. Какие-то темные птицы порхают в воздухе, словно мотыльки. Они то падают, то снова взмывают вверх, издавая резкие, высокие звуки насмерть перепуганных существ. Это летучие мыши! Они, должно быть, с наступлением сумерек вылетели из пещеры охотиться на насекомых. Я видела летучих мышей всего один раз, в Мехико, официанты называли их марипосас, бабочки. Вероятно, чтобы не пугать туристов. Я не боялась их тогда, не боюсь и сейчас. Это вестники надежды, словно голубь, прилетевший в Ноев ковчег с оливковой ветвью. Спасение близко. Саймон близко. Может, летучие мыши вылетели потому, что он забрался в их логово и потревожил их сон?

Я иду по извилистой неровной тропинке, пытаясь понять, откуда взялись летучие мыши и куда они возвращаются. Поскользнувшись на камне, я чувствую резкую боль в лодыжке. Доковыляв до ближайшего валуна, я сажусь на него и начинаю звать Саймона, думая, что мой крик разнесется по всему ущелью. Но впадины в ущелье моментально поглощают его.

По крайней мере, мне теперь не холодно. Здесь практически нет ветра. Воздух тяжелый, неподвижный, спертый. Это странно. Разве ветер не должен дуть здесь сильнее? Что там было написано в брошюре, которую мы с Саймоном оформляли, о мере J, против манхэттенизации? Там было написано об эффекте Бернулли, [33] Эффект Бернулли — снижение давления по мере возрастания скорости потока газа или жидкости; назван в честь Якоба Бернулли (1654–1705), швейцарского физика и математика. когда лес небоскребов создает воздушные туннели, и в результате чем меньше пространство для потока воздуха, тем выше скорость воздушного потока и, соответственно, ниже давление. Или наоборот, тем выше давление?

Я смотрю на облака, плывущие по небу. Там-то наверняка дует ветер. И чем дольше я на них смотрю, тем неустойчивей делается земля под ногами. Горы, деревья, валуны вдруг вырастают до невероятных размеров, становясь раз в десять больше, чем были минуту назад. Я поднимаюсь и снова иду, глядя под ноги. И, хотя склон выглядит достаточно пологим, мне кажется, будто я преодолеваю крутой подъем. Какая-то сила тянет меня назад. Может, это одно из тех мест на земле, где не действуют законы притяжения и плотности тел, объема и скорости? Я хватаюсь за камни и карабкаюсь наверх с таким трудом, что еще чуть-чуть, и у меня в голове лопнет кровеносный сосуд.

И тут у меня перехватывает дыхание. Я стою на гребне горы. Подо мной — пропасть. Земля внезапно обрушилась, словно суфле на тарелке, образовав гигантскую раковину. И до самых гор на другой стороне пропасти раскинулась пустошь, утыканная, словно подушка для булавок, каменными образованиями, которые я уже видела — памятниками, монументами, или как они там называются. Они похожи на окаменевший лес сожженных деревьев или на сад сталагмитов из древней пещеры. Может, здесь упал метеорит? Долина Теней Смерти, вот как называется это место.

Я приближаюсь к одному из образований и огибаю его, как собака, потом еще раз, пытаясь понять, какой оно несет в себе смысл. Как бы то ни было, оно не случайно здесь появилось. Кто-то нарочно приволок сюда эти камни, поставив их так, что кажется, они вот-вот упадут. Но почему они не падают? Огромные валуны громоздятся на острых шпилях, балансируют на крошечных камушках, словно железные опилки, прилипшие к магниту. Все это напоминает выставку современного искусства, где изображения лампочек и вешалок для шляп специально расставлены как попало. Камень, венчающий одну из груд, похож на деформированный шар для боулинга с отверстиями, словно пустые глазницы и рот, застывший в немом крике. Прямо как тот тип на картине Эдварда Мунка. [34] Эдвард Мунк (1863–1944) — норвежский художник и график. Другие камни тоже смахивают на людей. Кто сотворил их? Когда? Для чего? Неудивительно, что Саймон так хотел спуститься сюда. Он вернулся, чтобы исследовать это ущелье. Я иду дальше, и эти странные образования начинают все больше напоминать развалины Помпей, Хиросимы, Апокалипсиса. Меня окружает полчище известковых статуй — полчище тел, восставших из отвердевших останков древних морских существ.