Эми Тан - Сто тайных чувств

Я фотографировала в отделении «скорой помощи», обычная подборка для ежегодного больничного отчета. Санитары ввезли каталку с женщиной в лохмотьях. От нее воняло мочой. Она что-то невнятно бормотала, жалуясь, что ей очень жарко, и умоляя снять с нее норковое манто. Я решила, что она либо пьяна, либо под кайфом. А потом у нее начались конвульсии. Кто-то закричал: «Дефибрилятор!» Позже я спросила у одной из медсестер, от чего наступила смерть — от сердечного приступа, алкоголизма? «Январь», резко ответила медсестра. Я не поняла, и она пояснила: «Сейчас январь. Холодно. Она умерла от гипотермии, так же, как и еще шестеро бездомных за этот месяц».

Такое не может случиться с Саймоном. Он здоров как бык. Ему всегда жарко. Он открывает окно в машине, когда другие буквально коченеют. А ему плевать. Он бывает таким невнимательным. Он заставляет людей ждать. Ему даже в голову не приходит, что кто-то может о нем беспокоиться. Он будет здесь с минуты на минуту. Возвратится как миленький со своей невыносимой усмешечкой, а я буду проклинать себя за то, что так дергалась без всякой причины.

Я убеждаю себя в этом целых пять минут, а затем бросаюсь со всех ног к зданию сельской общины. Мне нужно разыскать Кван.

В туннеле, где мы с Саймоном расстались, мы с Кван находим его куртку. Она валяется на земле, словно чей-то труп. Перестань хныкать, говорю я себе. Слезы означают, что ты ожидаешь худшего. Я стою на уступе, над самым ущельем и вглядываюсь вниз. Никакого движения. Я перебираю разнообразные сценарии: Саймон, в беспамятстве, бродит, полуодетый, по ущелью; начинается камнепад. Тот парень оказывается не пастухом, а бандитом, крадет его паспорт. Я сбивчиво объясняю Кван:

— Мы наткнулись на каких-то детей, они начали на нас орать. А потом этот парень с коровами… Обозвал нас придурками… Меня это напрягло. Потом я взбесилась, а Саймон… сначала он пытался быть вежливым, потом разозлился… А я сказала ему… Но я ничего такого не имела в виду… — В туннеле мой голос звучит глухо, как в исповедальне.

Кван молча слушает меня со скорбным выражением лица. Она даже не пытается меня утешить. Не отвечает с деланным оптимизмом, что все будет хорошо. Она открывает рюкзак, который мы, по настоянию Ду Лили, взяли с собой. Раскладывает на земле термическое одеяло, надувает подушку, вынимает примус и запасную канистру с топливом.

— Если Саймон вернется в дом Большой Ма, — говорит она по-китайски, — Ду Лили даст нам знать. Если он придет сюда, ты будешь здесь и поможешь ему согреться. — Она открывает зонтик.

— Ты куда?

— Я ненадолго, посмотрю.

— А если ты тоже потеряешься?

— Мейю венти. Не волнуйся, — отвечает она, — это дом моего детства. Я здесь знаю каждый камешек, каждый изгиб и поворот. Эти горы — мои старые добрые друзья. — Она выходит наружу, под моросящий дождь.

— Как долго тебя не будет? — кричу я ей вслед.

— Недолго. Может, час, не больше.

Я смотрю на часы. Уже половина пятого. В пять тридцать наступят «полчаса золотых сумерек». Но теперь сумерки пугают меня. К шести вечера уже будет темно возвращаться.

Когда Кван уходит, я начинаю мерить туннель шагами, выглядывая то с одной, то с другой стороны. Ты не умрешь, Саймон. Все это фатализм, чушь собачья. Я думаю о тех, кому удалось побить все рекорды. О лыжнике, потерявшемся в долине Скво, который вырыл пещеру в снегу и спустя три дня был спасен. Об исследователе, который очутился на плавучей льдине — Джон Мюир, что ли? Он прыгал всю ночь напролет, чтобы не умереть. И конечно, рассказ Джека Лондона о человеке, попавшем в снежный буран и сумевшем развести огонь из мокрого хвороста. А потом я припоминаю конец этого рассказа: увесистый ком снега, шлепнувшись с ветки, гасит его надежду. А потом на ум приходят другие печальные развязки: сноубордист, упавший в дупло, чье тело нашли на следующее утро. Охотник, присевший отдохнуть на итало-австрийской границе — его обнаружили весной, во время таяния снегов.

Я пытаюсь медитировать, но могу думать только о том, какие холодные у меня руки. Саймону сейчас так же холодно?

Я представляю себе, что я — Саймон, стоящий в точно таком же туннеле, еще не остывший после ссоры, готовый броситься очертя голову навстречу любой опасности. Такое уже случалось. Когда он узнал, что наш друг, Эрик, погиб во Вьетнаме, то долго бродил где-то один и в конце концов заблудился в эвкалиптовой роще Президио. Потом мы как-то раз гостили у друзей наших друзей за городом, и один тип начал рассказывать расистские анекдоты. Саймон встал и объявил, что у парня мозги набекрень. Я тогда здорово разозлилась на него за то, что он устроил сцену и оставил меня одну расхлебывать ту кашу. Но сейчас, припомнив эту историю, я запоздало восхищаюсь им.