Эми Тан - Сто тайных чувств

Когда мы вошли, Третья Тетушка сидела на стуле посредине комнаты. Большая Ма подтолкнула меня вперед.

— Что с ней такое? — спросила Третья Тетушка.

Ду Юнь отвечала плаксивым голосом.

Третья Тетушка сжала мои руки своими грубыми ладонями. Ее глаза были цвета неба. В комнате стало так тихо, что было слышно только мое дыхание. Наконец, Третья Тетушка объявила:

— В эту девочку вселился дух.

Большая Ма и Ду Юнь затаили дыхание. А я извивалась и подпрыгивала, силясь вырваться из лап дьявола.

— Что нам теперь делать? — заплакала Ду Юнь.

А Третья Тетушка отвечала:

— Ничего. Девочка, которая обитала в этом теле прежде, не хочет возвращаться. А та, которая вселилась в него теперь, не может его покинуть до тех пор, пока не найдет первую.

Вот тогда я и увидела Булочку, глядящую на меня в окно. Я показала на нее и закричала: «Глядите! Вот она!» Но потом я увидела, что она тоже показывает на меня пальцем, ее искаженные уста произносят мои слова. Я поняла, что смотрю на собственное отражение.

По дороге домой Большая Ма и Ду Юнь спорили, говоря ужасные вещи, которые не должна слышать маленькая девочка.

— Надо было похоронить ее, предать земле, там ее место, — говорила Большая Ма.

— Нет, нет, — стонала Ду Юнь, — она вернется, вернется ее призрак, и у него достанет силы и ярости забрать тебя и меня с собой.

— Не говори, что она призрак! — возмущалась Большая Ма. — Мы не можем привести домой призрака! Даже если и так, — велика беда! — мы должны быть образованными.

Добравшись до дома, Большая Ма и Ду Юнь решили сделать вид, что со мной ничего не случилось. В те времена это было наиболее разумное решение. Что было неверно, теперь стало правильно. Что было право, стало лево. И если кто-нибудь говорил: «Эй! Да эта девчонка призрак», Большая Ма отвечала: «Товарищ, ты неправ. Только реакционеры верят в призраков».

На похоронах Булочки я глядела на свое тело в гробу. Я плакала от жалости к ней, от жалости к себе. Другие плакальщицы так до конца и не поняли, кого хоронят. Они плакали и звали меня по имени. А когда Большая Ма поправляла их, они начинали рыдать еще громче и звали Булочку. Тогда Ду Юнь тоже начинала голосить.

Много недель я пугала всех, кто слышал мой голос, доносившийся из моего рта. Никто со мной не разговаривал. Никто ко мне не прикасался. Никто со мной не играл. Они смотрели, как я ем, как иду по улице. Они смотрели, как я плачу. Однажды ночью я проснулась в кромешной тьме и увидела Ду Юнь подле своей постели. Она просила: «Булочка, сокровище, вернись домой к мамочке». Она подняла мои руки и приблизила к пламени свечи. Я отдернула их, и Ду Юнь беспомощно взмахнула руками — так неуклюже, так отчаянно, так печально, словно птица со сломанными крыльями. Я думаю, что именно тогда Ду Юнь поверила, что она — это ее дочь. Так всегда бывает, когда на сердце камень и ты не можешь ни выплакаться, ни скинуть его. Многие в нашей деревне проглатывали камни, подобные этому, проглотили и на этот раз. Они сделали вид, что я не призрак. Они сделали вид, что я всегда была пухленькой девочкой, а Булочка — тощенькой. Они сделали вид, что ничего особенного не случилось с женщиной, которая теперь называла себя Ду Лили.

Снова пришло время дождей, и началось половодье, а потом пришли новые вожди, которые говорили, что мы должны работать еще больше, чтобы уничтожить все старое и построить новое. Поднимались посевы, квакали лягушки, осень сменяла лето, проходили дни, пока все вдруг не изменилось, и я не стала прежней.

Как-то раз, женщина из другой деревни спросила Большую Ма: «Эй, почему ты зовешь эту девчонку Лепешечкой?» Большая Ма посмотрела на меня, пытаясь вспомнить. «Когда-то она была тощей, — ответила она, — лягушек не хотела есть. А теперь остановиться не может».

Вот видишь, никто больше не хотел вспоминать. А еще позже они забыли обо всем по-настоящему. Забыли, что был год без половодья. Забыли, что Ду Лили когда-то звали Ду Юнь. Забыли, какая именно девочка утонула. Большая Ма по-прежнему колотила меня, только теперь мое тело было более жирным, и ее кулаки не причиняли мне такой боли, как прежде.

Посмотри на эти руки, на эти пальцы. Иногда и я начинаю верить, что они всегда были моими. Тело, которое когда-то было моим, не приснилось ли оно мне во сне, спутавшемся с явью? И тогда я вспоминаю другой сон.

Мне снилось, что я отправилась в Мир Йинь. Я увидела там стаи птиц, одни прилетали, иные улетали. Я увидела Булочку, порхающую вместе с отцом и матерью. Всех поющих лягушек, которых я когда-либо съела вместе с кожей. Я осознавала, что мертва, и мне не терпелось увидеть маму. Но прежде чем я успела ее найти, я увидела, как кто-то бежит ко мне, с лицом, искаженным гневом и тревогой.