Платон Беседин - Книга Греха

— Кто? С чего ты взял?

— Не отнекивайся, — он отмахивается. — Это видно. Ты боишься крови. Я видел твои глаза во время наших акций. Да тебя выворачивает наизнанку, когда ты касаешься любого из нас.

— Но тогда, — я запинаюсь, — почему вы не.

— Привили тебя, — договаривает Николай. — Спорю, ты пришёл к нам развлечься. Вот и мы развлекаемся, глядя, как ты трясёшься от страха.

— Суки!

— Но сейчас ты полностью наш. У тебя нет выбора, как нет выбора и у твоей матери.

Николай обводит взглядом детскую площадку:

— Какие замечательные дети! Им не хватает лишь одного — свободы. Мы готовы дать её. Всего лишь немного нашей крови, и они станут другими. Яркая, беззаботная жизнь!

Живи быстро — умри молодым! И никто не отвернётся от прокажённого, потому что сам станет таким, — заканчивает Николай.

— Вас остановят, вас остановят. — бормочу я.

— Кто?

Я подыскиваю слова:

— Правительство… полиция. кто-то же должен сделать это?

Николай встаёт со скамейки.

— Даня, неужели ты так наивен? Вирус — это власть. Им можно шантажировать, угрожать, убивать. И существует только одно противоядие. Фармацевтические компании заработают на этом миллиарды.

— Для чего этот попсовый миф про кровь Кали и антихриста?

Он ухмыляется и склоняется надо мной:

— Товар всегда должен иметь красивую легенду. Только тогда он может приносить деньги. Но цели, ради которых товар продвигают, всегда рациональны. Задача одних — дать лекарство. Задача других — предоставить больных.

— Но для чего вам деньги, если все вы заражены? Вы надеетесь выжить, как те немногие, что смогли адаптировать вирус?

— Выжившие — случайность. Мы же не доверяем случайностям. Нет замка, к которому не было бы ключа.

Николай разворачивается, пуляет окурок в траву и быстро уходит, оставляя меня на скамейке. Наедине со своими мыслями и детьми, беззаботно играющими под ясным небом.

«Посторонний» Мерсо, герой одноимённого романа Камю, не испытывал никаких эмоций при виде своей матери в гробу. Только скуку и равнодушие. Его отстранённость — лучшее оружие против всех бед мира, совершенная адаптация под изменяющиеся условия окружающей среды.

Стоя у постели матери, я понимаю, что был героем Камю вплоть до её заражения. Когда я узнал о вирусе, то будто выбрался из мутного омута иллюзий. Я стал другим. Не знаю, что изменилось, но наружу, разорвав мою оболочку апатии, вырвался кто-то другой. Кровь вокруг — доказательство перерождения. Кокон прорван. Бабочка выпорхнула наружу. Не могу опередить, как она выглядит, но чувствую первые робкие попытки лететь.

Слёзы делят моё лицо на три равные части. Психотерапевты на своих сеансах говорят пациентам: «Поплачьте — не стесняйтесь». Считается, что плача, мы очищаемся. Лишь недавно я стал ощущать слёзы.

Мама в постели, молочно-белая, обвешанная трубками, подключённая к пикающим и жужжащим аппаратам. Лечь рядом с ней, как в детстве, и исцелить своей любовью.

Каждую секунду в этом мире умирают люди. Умирают от старости. От разрыва селезёнки. От остановки сердца.

Почти сто человек в минуту. От передозировки. От пули. От несчастного случая.

Нескончаемый исход на тот свет.

Если ты умер, значит, дал жизнь кому-то другому. Наше существование — продукт смерти остальных. Будто их трупное мясо — материал для строительства живых клеток. Совершенная пирамида, идеальная цепочка жизнедеятельности человеческих индивидов. Если ты жив, значит, кто-то умер.

Так поступала и мама. Отдавала свою жизнь, всю себя мне. И это её последний бессознательный шаг. Мама пожертвовала собой ради меня. Она знала, на уровне подсознания, что, умерев, искупит мои грехи. Только чистые сердцем могут стать кем-то вроде Христа; только их смерть не напрасна. Мама выжила. Медики назвали это чудом. На самом деле, это ещё одна глава моей недописанной истории.

Я склоняюсь над постелью матери. Уже одиннадцать дней она в коме. Врачи просят нас смириться…

Говорят, что в такие моменты останавливается время. Мне кажется, что останавливаешься ты сам, виснешь в пространственно-временном континууме, замираешь и ощущаешь моменты глубочайшей, всеобъемлющий пустоты. Мир становится чем-то вроде прозрачной капли, огромной, полностью обволакивающей тебя, и в ней только миллиард твоих же собственных отражений; отражения под разными ракурсами и углами, видоизменённые, смешные и отталкивающие, похожие на мириады мгновений из твоей жизни, похожие на нарезку киноплёнки, миллионы кадров самого же тебя, все твои «я», которые ты называл жизнью.