Тауфик аль-Хаким - Избранное

Жена помолчала, потом задумчиво сказала:

— Как странно! Мухсин совсем не в меня. С малых лет он кричал и плакал, когда мы посылали за ним в школу наш элегантный экипаж. Помнишь?

— Феллах! Что и говорить! — ответил ее муж, завязывая шелковые шнурки дорогих башмаков.

Мухсин потупился. Он почувствовал что-то похожее на презрение, только не знал к кому: к себе или к родителям.

Подали ужин, и все сели за стол. Берберы, Биляль и Али, похожие в своих белых кафтанах, перехваченных красными поясами, на официантов из отеля Шеперд, вносили множество блюд с изысканной едой. Но Мухсину не хотелось есть, и он брал с каждого блюда по маленькому кусочку, словно исполнял тяжелую обязанность. Мать заметила это и спросила:

— Что с тобой, Мухсин? Тебе не нравится? У твоих дядюшек едят лучше?

Мальчик едва не рассмеялся, вспомнив вареные бобы и гусиную ножку, выброшенную Абдой в окно. Какими необыкновенно вкусными казались ему эти бобы, когда он ел их, сидя рядом с Мабруком, который уплетал свою порцию с блестящими от удовольствия глазами и с вожделением втягивал шедший от миски пар. «Почетный председатель», Ханфи, и все остальные тоже сидели вокруг этой миски, точно вокруг Каабы! [49] Кааба — мусульманская святыня, священный камень, находящийся перед храмом в Мекке.

Какие они счастливые! Как прекрасно жить с «народом»! Да, поэтому он и ел с аппетитом, поэтому и пополнел, несмотря на плохую и скудную пищу.

Когда наступило время ложиться спать, Мухсина отвели в прекрасную комнату, обставленную дорогой мебелью, и закрыли за ним дверь.

Мальчик увидел, что в комнате никого нет, в ней стоит одна кровать, и везде покой и тишина, напоминающие безмолвие кладбища. Он почувствовал себя очень одиноким и загрустил. Ему хотелось лечь в свою кровать в их общей комнате с пятью кроватями, в которой собирается весь «народ». Тоска его все усиливалась, и в первый же вечер Мухсин понял, что там, в Каире, он был в раю, только там настоящая жизнь. Как она была хороша, эта совместная жизнь, даже в тяжелые и трудные минуты!

На следующий день Мухсин проснулся не в духе. На душе у него было тоскливо. Он принялся бродить по комнатам большого дома, рассеянно поглядывая на изящную мебель и предметы роскоши, попадавшиеся ему на глаза. Но когда он вспомнил о Саннии, его настроение изменилось. В нем снова заговорило тщеславие, и он уже другими глазами посмотрел вокруг себя. Шурша красивым платьем, к нему подошла мать. Мухсин с удовольствием взглянул на это платье: если бы Санния видела сейчас его мать! Хамид-бек вышел из своей комнаты уже не в том костюме, что накануне. В руке он держал дорогую тяжелую трость с красивыми золотыми украшениями. Мальчик сейчас же вспомнил вчерашние слова отца: «Феллах! Что и говорить!»

Мухсин был удивлен и пристыжен тем, что так не похож на своих родителей. Он решил быть отныне таким, как они. Ведь он уже не маленький и должен понимать свое положение в обществе.

Но это был мираж. Не кончился еще и первый день каникул, а Мухсин снова затосковал. Энергия, оживление, даже тщеславие — все бесследно исчезло. В глубине души он уже знал: здесь он чужой. Что-то, чего он еще не понимал, стоит между ним и его родителями, и как бы он ни обманывал себя, так будет всегда. Ну что же, пусть его считают феллахом! Он не может жить так, как им хочется. Ему нужна свобода, вольный воздух, которым он дышал в Каире. Как бы ни был хорош этот дом с его роскошью и слугами, он сковывает его душу тяжелыми цепями, бремя которых ему непосильно.

Вспомнив своих каирских родичей, Мухсин повеселел. Мысль об отце вызывала в нем гнев, которого он раньше никогда не испытывал. Тон, каким вчера отец произнес слово «феллах», возмутил его. Он вспоминал все, что знал об отце, и сердился на него. Разве он происходит не от феллахов? Разве он сам не феллах? Что из того, что он стал богатым помещиком? Что в нем изменилось? Костюм, дорогая трость, башмаки на шнурках и бриллиантовые кольца? Но ведь это простое подражание другим! Ведь это его жена, турчанка, сделала отца «культурным». А если все это так, то по какому праву презирает он теперь простого феллаха? Потому что феллах беден? Но разве бедность — порок?

Мухсин продолжал раздумывать над этим, тяготясь пребыванием в родительском доме и тоскуя. Он не представлял себе, как выдержит здесь целых десять дней! Ведь его уже сейчас тянет в дом дядюшек, как рыбу тянет в воду. Мухсин решил найти какой-нибудь предлог для возвращения в Каир, но подумал о письме Саннии, которое так ждал, и смирился.