Тауфик аль-Хаким - Избранное

«А как ты?»

Присутствующие неодобрительно воскликнули: «Просим прощения у Аллаха!» — и каждый выразил свое возмущение по этому поводу. Эфенди с гордостью продолжал:

— Обитатели Египта — люди благородные, чистой крови. Уже восемь тысяч лет прошло с тех пор, как мы поселились в долине Нила. Мы умели сеять и пахать, у нас были деревни и поля, когда в Европе еще не было оседлых племен.

Человек с узлом произнес, сочно сплюнув в окно:

— Ты прав, эфенди. В этом все дело.

Просвещенный пассажир подхватил:

— Конечно, эфенди. Мы народ общественный по природе. Причина в том, что мы землепашцы с незапамятных времен. Мы уже были ими в ту эпоху, когда другие народы еще вели кочевой образ жизни, занимались охотой и каждый род, даже каждая семья жила особняком. А у нас, в долине Нила, с доисторических времен были оседлые поселения и процветала цивилизация. Коллективизм у нас в крови, и стремление к общественной жизни возникло в нас уже много веков назад.

Наконец поезд подошел к Даманхуру. Мухсин выглянул в окно и увидел, что на перроне его ждут бербер-дворецкий [48] Берберы — североафриканская народность. и кучер, уста Ахмед. Заметив Мухсина, они подошли к вагону и закричали:

— Слава Аллаху за благополучное прибытие, бек!

— Бери вещи, Биляль, и иди вперед, — сказал кучер.

— А маленький бек?

— Я пойду с маленьким беком. Пожалуйте, бек!

Мальчик вышел из вагона и пошел по перрону, сопровождаемый слугами. Обращенное к нему слово «бек» звучало непривычно и странно, но на этот раз оно не было ему неприятно. Он даже почувствовал, что в нем шевельнулось тщеславие. Если бы Санния была здесь и все это видела и слышала!

Он сел в экипаж, запряженный чистокровными лошадьми, и, приосанившись, поехал по улицам скромного городка. Люди на тротуарах, в кофейнях и лавках смотрели на него, с удивлением спрашивая себя, что это за мальчик едет в таком роскошном экипаже.

Подъехав к дому, Мухсин увидал свою мать. Стоя на верхней ступеньке лестницы, она протянула руки, чтобы заключить его в объятия. Повинуясь горячему порыву, Мухсин бросился к ней, и они крепко обнялись. В глазах матери блестели слезы волнения и радости. Она снова и снова обнимала сына.

Потом мать стала осматривать его с головы до ног, ощупывать его руки, ноги, все тело и, наконец, с улыбкой сказала:

— Во имя Аллаха! Машалла! Ты пополнел, Мухсин.

Она повела мальчика в столовую и принялась расспрашивать про Каир, тетку, дядей. В это время появился отец Мухсина. Мальчик поспешил ему навстречу и поцеловал его руку. Он подождал, пока отец сядет, и только тогда сел сам. Отец спросил:

— Ну что, Мухсин? Как полугодовые экзамены?

Мальчик замялся.

— В этом году не было полугодовых экзаменов. Их отменили.

Отец удивленно и огорченно воскликнул:

— Отменили? Почему?

И он стал расспрашивать про уроки, учителей, про предстоявший в этом году экзамен на аттестат зрелости. Наконец мать Мухсина вмешалась и укоризненно сказала:

— Как тебе не стыдно? Неужели ты не можешь подождать, пока он хоть немного отдохнет? Спросил бы сначала про его здоровье и здоровье своих братьев. Что за невоспитанность!

Взглянув на башмаки мужа, она воскликнула:

— Опять ты их надел? Разве я не говорила тебе не носить больше этих башмаков? Не годится человеку в твоем положении ходить в таких башмаках. Обуви у тебя достаточно, зачем же ты их носишь? Ведь ты занимаешь в городе не маленькое положение.

— Я забыл, ханум, сейчас переодену. Не сердись, — сказал отец, скидывая башмаки. — Али! Али!

На его зов явился бербер, но не тот, которого Мухсин видел на станции. Он был в белом кафтане, перехваченном красным поясом. Хамид-бек приказал ему немедленно принести другие башмаки.

Мухсин рассматривал богатое убранство комнаты, дорогие ковры. Потом он почтительно перевел глаза на мать и осмотрел ее роскошное платье. Мать Мухсина тоже смотрела на него.

— Твой костюм мне не нравится, Мухсин, — сказала она.

Мухсин пробормотал что-то невнятное. Мать продолжала, критически рассматривая его одежду:

— Ты никогда не будешь похож на меня.

— Или на меня, — добавил отец и откашлялся.

Жена обернулась к нему и насмешливо воскликнула:

— Откуда такая важность, господин староста? Подумаешь, Аллах! Разве не я сделала тебя культурным человеком и приучила к роскоши?

— Аллах, что я такое сказал? — ответил муж, сейчас же отступая. — Конечно, ты, ханум, ведь ты турчанка, дочь турок.