Клас Эстергрен - Джентльмены

— Ни сухаря, ни кусочка хлеба. Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Не верю глазам. Таким пустым холодильник не был даже при покупке.

— Придется наведаться к чьей-нибудь мамаше, — сказал я. — Больше ничего не осталось.

— Все образуется, вот увидишь, — ответил Генри. — Вот бы позвонил хоть кто-нибудь и позвал на обед. Неужели во всем городе и вправду никого не найдется? По всей стране сплошные катастрофы. Вот, к примеру, Италия. Там всегда катастрофы, но, по крайней мере, тепло. Ах, уна идея! Бене, бене! Сакраментскаде идиото. Фрикаделли!

Генри просиял, словно гастрономическое солнце: его осенило, и он нырнул в буфет, многообещающе напевая: «Niente рапе / niente pasta / ma siamo tutti fratelli / per un po’di formaggio…»

— Красота, — сказал я.

— Итальянский шлягер, — отозвался Генри. — Хлеба нет, спагетти нет, но мы все же братья, ибо есть сыр. Довольно красивая песня. Люко Феррари, шестьдесят четвертый год.

— И что это значит — для нас?

— Спокойно, амиго, будет кое-что южноитальянское. Они такие бедные, что нам и не снилось, и не приснится. «Po’di patata / pochino di formaggio / nella casa di Bacaccio…» — продолжил он визгливым голосом, словно пекарь в пиццерии, и быстро состряпал ужин, который, по большей части, состоял из лука и тимьяна, но все же насытил нас обоих. Все вышло как нельзя лучше.

После трапезы мы разошлись по своим комнатам. Я уселся в библиотеке и принялся листать «Знаменитые бытописания. Интимная жизнь столетий в рассказах и картинах». Шесть красиво переплетенных книг представляли собой одну из главных ценностей библиотеки деда Моргоншерны, и Генри утверждал, что прочитал все от корки до корки. У меня не было ни малейшего повода сомневаться в этом. «Исповедь англичанина, употребляющего опиум» Де Квинси и «Монахиня» Дидро несли на себе следы любознательности Генри. Он также уверял, что перечитал вдоль и поперек «Галантных дам» Брантома, так как любил книги, в которых мог узнать себя.

Поздним вечером галантный Морган заглянул в библиотеку, сияя, как солнце.

— Иду на Фриггагатан, к Мод, — сообщил он. — Не знаю, когда вернусь. Завтра, а может, послезавтра. Справляйся тут один, без меня.

— Справлюсь, — заверил я друга, все еще витая в эротических грезах восемнадцатого века.

— Позаботься о Лео, если он изволит явиться! Cheerio, old chap!

— Бомби Байер, Биглз!

— I will, — пообещал Генри и скрылся.

Генри ухитрялся скрываться всякий раз, когда надо было рассчитываться с посыльным из прачечной «Эгонс». Тот стоял у порога с двумя большими деревянными ящиками белья и дюжиной белых и полосатых рубашек Генри. Убеждая меня в преимуществах прачечной, он вспорол пальцем прозрачную бумагу, в которую была завернута благоухающая, искусно выглаженная рубашка, — это давало ощущение чистой, незамутненной роскоши, а посему расчет с посыльным отчасти был и моей обязанностью тоже. Генри удалось кое в чем меня убедить, поэтому мое грязное белье тоже шло в оборот.

Посыльный застал меня врасплох, поэтому единственное, что пришло мне в голову, — это угостить его чашечкой кофе, а самому сбегать в «Мёбельман» и перехватить сотню в долг.

В «Мёбельман» шла оживленная дискуссия: как и всегда в четверг, обсуждали лотерею. У «Мёбельман» и Генри была общая система баллов, и пару лет назад они вместе выиграли почти пять тысяч, а это немало. Генри, как правило, вовремя вносил свою долю, но теперь он исчез, и никто не знал, где хранится образец этой сложной системы баллов. Я пообещал, что постараюсь его найти.

Но оживленная дискуссия оказалась глубже: речь шла о чисто экзистенциальных вопросах. В тот четверг в газетах писали о безумном девятнадцатилетнем сотруднике больницы в восточной части Мальмё, который добавил чистящее средство «Гевисол» в морс для престарелых пациентов, в результате чего многие умерли в страшных мучениях. Речь шла о двадцати пяти — тридцати жертвах, и Грегер с Биргером не могли понять, что вообще происходит в стране.

— Швеция больна, — сказал Биргер.

— Это все та тетка со своей эвтаназией, — подхватил Грегер. — Это из-за нее все началось. Иначе парнишка ни за что не придумал бы такую гадость.

— Господи Иисусе! — воскликнул Биргер. — Уж мы-то, черт побери, до такого не додумались бы, даже в его возрасте!

Я был совершенно согласен с обоими, но времени у меня было в обрез, так как посыльный, вероятно, уже недоумевал, дожидаясь меня в квартире. Поэтому я не мог принять участие в дальнейшем обсуждении и немедленно попросил сотню в долг.