Герта Мюллер - Качели дыхания

Нас стригли наголо, под машинку. Мужчин — Освальд Эньетер, в парикмахерской. Женщин — русская фельдшерица, в отгороженном досками закутке возле больничного барака. При первой стрижке женщинам позволялось забирать косы, которые они потом укладывали в чемоданы на память о самих себе.

Непонятно почему, но мужчины никогда не ловили вшей друг у друга. Женщины же собирались вместе — шушукались, пели, — и каждая искала в голове у соседки.

Цитра еще в первую зиму сообразил, как очистить от вшей шерстяной свитер. Под вечер при температуре намного ниже нуля выдалбливают ямку глубиной сантиметров тридцать, заталкивают туда свитер и, оставив снаружи краешек длиной с палец, слегка присыпают ямку землей. Ночью из свитера вылезают все вши. Под утро они сбиваются на том краешке в белые комки. И можно их всех разом раздавить ботинком.

Когда приходил март и земля уже не промерзала на метровую глубину, мы выкапывали ямки между бараками. Краешки свитеров торчали из земли, словно вязаные овощи на грядках. На рассвете «овощи» уподоблялись белопенной цветной капусте. Мы растаптывали вшей и вытаскивали свитера из земли. Они снова нас согревали, и Цитра всякий раз говорил: «Носильные вещи не умирают — даже побывав в могиле».

Через семь лет после моего возвращения я был человеком, прожившим семь лет без вшей. Но и теперь, шестьдесят лет спустя, когда на тарелке у меня лежит цветная капуста, я будто ем вшей, собравшихся к утру на краешке свитера. Да и взбитые сливки для меня отнюдь не дополнение к кофе.

Начиная со второго лагерного года для борьбы со вшами каждую субботу возле душевой проводилась прожарка — в камере, где воздух нагревался до температуры выше ста градусов. Мы развешивали нашу одежду на железных крюках, они двигались по балке на роликах, как тали в холодильниках бойни. Прокаливание одежды длилось около полутора часов — столько времени нам мыться не дозволялось, да и горячей воды не хватило бы. После душа приходилось ждать, стоя голым в предбаннике. Скорчившиеся и запаршивевшие, в голом виде мы выглядели как выбракованный рабочий скот. Но никто не стыдился. Да и чего стыдиться, если у нас уже почти не осталось физической оболочки. Ради которой нас и забрали в лагерь — на физическую работу. Чем меньше у тебя оставалось тела, тем больше оно превращалось в инструмент наказания. Ведь эта твоя оболочка принадлежала русским. Мне не перед другими было стыдно, а перед самим собой, каким я знал себя раньше, — перед гладкокожим завсегдатаем Бань Нептуна, у которого голова шла кругом от лавандового пара и урываемого украдкой счастья. Который и помыслить не мог о выбракованном двуногом скоте.

Наша одежда, когда выходила из прожарки, разила горячей солью. Ткань, накалившись, становилась ломкой. Зато краденая сахарная свекла, прокатившись в камере два-три раза туда и обратно, превращалась в настоящие засахаренные фрукты. У меня свеклы для прожарки никогда не было. Вот сердцелопата, уголь, цемент, песок, шлакоблоки и шлак из подвала — были. Один жуткий день я проработал на уборке картофеля, но ни дня — на сахарной свекле. Однако же засахаренные фрукты появлялись — после прожарки — только у тех, кто в колхозе нагружал или разгружал свеклу. Я помнил, как выглядели такие фрукты дома: зеленовато-стеклянные, малиново-красные, лимонно-желтые. Будто драгоценные камушки, выглядывали они из пирогов и из просветов между зубами у тех, кто ел пироги. А засахаренная свекла была землисто-бурой, в очищенном виде — словно глазированные кулаки. Когда я смотрел, как другие жуют свеклу, моя тоска по дому объедалась пирогами, а желудок съеживался.

В новогоднюю ночь на четвертый лагерный год меня угостили в женском бараке засахаренной свеклой — тортом из нее. Труди Пеликан этот торт не испекла, а, можно сказать, соорудила. Вместо орехов пошли семечки, вместо засахаренных фруктов — засахаренная свекла, вместо муки — дробленая кукуруза, вместо десертных тарелочек — отпавшая фаянсовая плитка из палаты смертников в больничном бараке. Вдобавок каждому подарили по купленной на базаре сигарете LUCKY STRIKE. Я два раза затянулся и опьянел. Голова, отделившись от плеч, парила среди других голов, нары кружились перед глазами. Мы пели и раскачивались вместе с блюзом телячьего вагона:

За столиком под казенной лампочкой сидела — со своим куском торта на фаянсовой плитке — Кати Плантон. Кати совершенно безучастно смотрела на нас. Но когда песня закончилась, она качнулась на стуле и загудела: У-У-У, У-У-У.