Джоанн Харрис - Темный ангел

Я нашел ее в курительной – ей всегда нравились такие тонкие черные сигары, – одета она была очаровательно и экстравагантно: лиловая шляпа с кистями и смокинг в тон. Две аметистовые заколки едва удерживали копну каштановых кудрей, блестевших на матовом бархате. Кошка у нее на коленях холодно уставилась на меня.

– А, Моз, – пропела она. – Что привело тебя сюда?

– Пустячная проблема, – беспечно ответил я, – и наш общий друг. Простите, что помешал.

Последняя реплика была адресована собеседнику Фанни, пожилому джентльмену с дрожащими руками и хитрой физиономией.

Фанни перевела агатовые глаза с моих грязных ботинок на лицо и снова на ботинки.

– С вашего позволения, – сказала она своему пожилому другу. Оставив сигару в фарфоровой пепельнице и сняв шляпку и смокинг, она последовала за мной в коридор. – Ну, в чем дело? – спросила она куда менее любезно.

– Эффи здесь.

– Что?! – Ее глаза сузились и запылали. – Где она?

Я не понял ее внезапной ярости и стал вкратце объяснять, что случилось. Она сердито отмахнулась.

– Ради бога, тише! – прошипела она. – Где она?

Я сказал о девушке, с которой оставил Эффи, и Фанни, не взглянув на меня, заторопилась вверх по лестнице, гневно сжав красивые губы.

– Что-то не так? – крикнул я вслед, хватая ее за рукав бархатного платья.

Она резко обернулась и хотела отбросить мою руку, но усилием воли сдержалась. Когда она заговорила, голос ее был ядовито спокоен.

– Генри тоже здесь, – произнесла она.

Комната казалась странно знакомой. Я плыла, дух мой клубился над телом, словно джинн в бутылочном горле, мне то ли чудились, то ли вспоминались кроватка с лоскутным одеялом, стол, табурет, картины на стене. Моз, Генри, безумие, овладевшее мною на кладбище, – все представлялось сном, в этой обманчивой темноте я и сама была сном во сне. Я смутно помнила, как мы приехали в дом на Крук-стрит, как меня вели наверх… чьи-то заботливые руки; лица; имена. Девушка примерно моих лет, с блестящими медными волосами и изумрудами в ушах – Иззи. Полная добродушная женщина, округлые белые груди в глубоком вырезе корсажа – Виолетта. Китаяночка с гагатовыми волосами и нефритовыми кольцами на каждом пальце – Габриэль Чау.

Я помнила их имена, их голоса, помнила, как мягко смешивались запахи их напудренных тел, когда они раздевали меня и умывали теплой ароматной водой… потом все на время исчезло, и вот я уже умыта и удобно лежу в узкой белой постели, на мне хлопковая детская сорочка с оборками, волосы расчесаны и заплетены на ночь. Я немножко подремала, потом проснулась, зовя маму, – мне снова было десять, и я боялась темноты. Пришла Фанни с каким-то теплым сладким питьем; но в моей голове Фанни перепуталась с мамой, и я тихонько заплакала.

– Пусть он больше не приходит… – умоляла я. – Не пускай его, не пускай плохого дядю!

Я отчего-то боялась, что Генри придет и сделает мне больно, хотя он спал в своей кровати в милях отсюда, и в лихорадочном забытьи я прижималась к Фанни и называла ее мамой, и плакала. Должно быть, в питье был опий, потому что я снова заснула, а когда проснулась, голова звенела, во рту пересохло – и было страшно. Я резко села в постели: кто-то стоит за дверью. Скрипнула половица, в полоске света под дверью я увидела чью-то тень, услышала чье-то хриплое дыхание. Меня охватил неистовый, безумный ужас, я вжалась в спинку кровати, накрывшись целиком, но даже сквозь одеяло дыхание раздавалось у меня в голове, мне казалось, я слышу лязг металла о дерево – это хищник поворачивал дверную ручку. Не в силах отвести глаз, я смотрела, как полоса света становится все шире и шире и на пороге возникает массивный мужской силуэт.

Генри!

Я на миг засомневалась: может, это опиумная галлюцинация? Но все здравые мысли отбросило волной паники, и я снова перестала понимать, кто я. Я уже была не Эффи, но кто-то совсем юный, ребенок, дух…

– Кто здесь? – Голос у него был резкий, но не злой, он как будто нервничал. Я не ответила, и пронзительный голос повторил уже громче: – Кто здесь, я спрашиваю? Я тебя слышу. Кто ты?

Я беспомощно пошевелилась, и Генри шагнул вперед.

– Я тебя слышу, маленькая чертовка. Я тебя в темноте слышу. Кто ты?

Чужим голосом я произнесла первое пришедшее в голову имя:

– Марта… Марта Миллер. Пожалуйста, не трогайте меня, уходите.

Но, услышав имя, Генри шагнул вперед. Он стоял в трех футах и не видел меня – но я видела его лицо в свете, падающем с лестницы, видела, как он всматривается, как исказились его черты, будто в страхе.