Клас Эстергрен - Гангстеры

Очевидно, Конни заметил, что я плохо слушаю:

— Ты о чем-то думаешь…

— Я просто пытаюсь… представить себе, — сказал я.

— Не выйдет, — возразил он. — Когда я вышел оттуда… старался держаться подальше от людей на улице. Я отправился прямо домой, сорвал с себя одежду, затолкал ее в пластиковые пакеты и выбросил в мусоропровод. Эта одежда не годилась даже для «Секонд-хэнда для третьего мира». Вонь невозможно было отстирать. Потом я час мылся под душем, брился, сам стриг волосы, как мог. Руки дрожали. И все-таки мне казалось, что запах остался. Я до сих пор его чувствую. Картина по-прежнему у меня перед глазами. Его голос… Все у меня внутри… — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — А я не хочу…

— Ты это имеешь в виду, — спросил я, — когда говоришь, что «контаминирован»?

Он потер виски кончиками пальцев и произнес:

— И ты теперь тоже, да?

— Почему ты так думаешь?

— Так или нет? — Я не ответил, не успел. — Если нет, то лучше бы я ничего не говорил. Такие вещи могут испортить человеку жизнь.

— Все нормально.

— Ты даже не подозреваешь… — сказал он. — Офис прослушивается, но мне плевать.

Он перестал массировать голову, вытянул шею, слегка откинулся назад, уставился в потолок и громко произнес:

— Слышите? Мне плевать!

Может быть, я провел так много времени в обществе Конни, так долго ждал и слушал, что усталость дала о себе знать, и я позволили себе поддаться его магнетизму. Как бы то ни было, я вполне допускал, что он прав и офис прослушивается, и столь же мало беспокоился по этому поводу. Все эти годы они знали, кто я такой, и какое имеет значение, если в моем деле станет одной бумагой больше. Конни не знал, насколько он прав: я был так же инфицирован и осквернен, как он.

— Ты понял, что произошло с этим человеком?

— Тогда — нет. Не там. Не сразу, но позже. — Он отпил холодного кофе, закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. — Опять я отрубаюсь… — Конни медленно поднялся и пошел на кухню. Вернувшись с таблеткой, он проглотил ее и запил кофе.

— Скоро начнешь отходить…

— Я стоял посреди этой вони, — продолжил он, — и смотрел прямо в дуло пистолета, который держал в руках этот живой труп, это полусгнившее тело, готовое в любую минуту рассыпаться в прах. Он мог выстрелить случайно, а мог намеренно, но разве это было важно? Заключить этот труп под стражу было невозможно, предстать перед судом этот… реклайнер не мог. Терять ему было нечего, он легко мог забрать с собой врага. Что бы я ни говорил, какими бы святынями я ни клялся, что все это недоразумение, он не верил, и самое странное, что я… через какое-то время… не знаю, от недостатка ли кислорода или от страха… но спустя какое-то время я стал сомневаться. Этот человек выглядел так убедительно, ведь его состояние было последствием последствия… «Непоколебимость, — говорил он. — Ты видишь цену моей непоколебимости…» Сейчас лучше осведомлен, но уже тогда понял ход его мысли: он стал жертвой не только Эрлинга или Посланника, но и собственной непоколебимости. У него было время подумать и найти мне место в картине происходящего и… я не знаю… но я долго жил с чувством, что мне нет места в собственной жизни… что я не тот, не там и не в то время… Может быть, этот человек был прав? Может быть, я выполнял задание, о котором мне ничего не известно? Сволочь министерская не рассказала мне всей правды. Понимаешь? Это было чувство — может быть, отчаянное, но такое сильное.

— Тебе угрожали.

— В этом и было дело. Свидетельствовать, несмотря на угрозу. Пустые угрозы — и вполне реальные… Вот что привлекло его в самом начале. Этот человек стал свидетелем каких-то событий, и его угрозами вынудили молчать — люди, с которыми я, вероятно, был связан.

— Что за события?

— Я спросил, но в ответ услышал лишь его омерзительный смех. Он же был уверен, что я уже знаю, что я осведомлен о его делах. Речь шла о ключе…

Человек в кресле отвел в сторону полу халата — кусок, еще не вросший в тело, обнажив часть сине-лилового живота — впадины под грудной клеткой, заканчивающейся выпирающими сквозь кожу ребрами. Под ними виднелось нечто вроде опухоли или отека. «Возьми вилку, — вспомнил Конни, — и выскреби этот проклятый ключ…»

— У него в животе был ключ?

— Он сказал: «Я весь — один гнилой чехол для ключа». Как-то, в приступе паники он обернул его куском вяленой говядины — эту деталь он повторил несколько раз, именно кусок вяленой говядины, — и проглотил, почувствовав, как тот опускается по пищеводу, проходит через желудок и кишечник и приземляется где-то на островках Лангерганса. «Ключ зарыт», — сказал он.