Клас Эстергрен - Гангстеры

Чтобы не показаться излишне вспыльчивым или чувствительным в этом вопросе, Конни сказал:

— И долго ты еще собираешься стоять за прилавком? — спросил он, чтобы избежать недосказанности. — Разве ты большего не заслужила?

Конни удивился тому, с каким безразличием или неприязнью на него посмотрела дочь.

— Я не знаю, — ответила она. — Время покажет…

Вот и все. Немногословный ответ.

Когда он в разговоре со мной вспоминал об этой встрече, то утверждал, что поначалу не обратил внимания на прохладный тон дочери и задумался об этом гораздо позже. Раньше она отзывалась о Роджере Брауне как о человеке «кристальной честности и непоколебимых принципов», и у Конни не было никаких оснований ставить слова дочери под сомнение. Когда он, наконец, понял, что основным принципом предприятия Брауна была эксплуатация третьего мира первым посредством торговых ограничений и увязки субсидий и встречной торговли, и спросил у дочери, в чем выражается его непоколебимость, она ответила, что, прежде всего, это проявляется в его отношении к подчиненным, от которых он в той или иной форме требует беспрекословного повиновения. Камилла не видела в этом ничего предосудительного. «Если ты желаешь посвятить себя правому делу, ты обязан быть более дисциплинированным, чем твои противники», — сказала она, и он увидел ту самую улыбку превосходства на лице собственной дочери. Улыбка эта говорила: no comments [30] Без комментариев (англ.). — речь в данном случае идет о таких вещах, которые человеку непосвященному понять не дано.

Были и другие темы, для обоих одинаково больные и потому одинаково неизбежные — к примеру, мать Камиллы, жена Конни, которую он почти не видел. Если отец вдруг спрашивал дочь, разговаривала ли она в последнее время с матерью, и та отвечала ему коротким «А что?», это означало, что в настоящее время они вообще не разговаривают. Если дела обстояли иначе, она могла сказать: «Мне кажется, ей тебя не хватает. Почему бы тебе самому не поговорить с ней?». На что он обычно отвечал: «Разумеется».

— Ты и сам знаешь, как это бывает, — сказал он мне. — Надо только снять трубку, набрать номер и сказать что-нибудь, все что угодно, сами слова не имеют значения, потому что главное в этом случае то, что ты разговариваешь…

— Да, — ответил я. — Знаю.

— Но разве кто-нибудь делает это?

— Бывает, да. Бывает, нет.

— Телефонная трубка может весить целую тонну… — сказал он и посмотрел на аппарат, стоящий на столе, так, словно был готов расплакаться. — Разве можно объяснить это собственной дочери?

Он повернулся ко мне, но я не знал правильного ответа. Он хотел услышать ответ именно от меня, мой ответ, а не ответ вообще; я, как и он, уже был в подобном положении и совершил ту же самую ошибку.

— Можно это объяснить, и при этом не выглядеть идиотом? — спросил Конни.

— Можно ничего не объяснять, и все равно выглядеть идиотом, — ответил я.

Дочь тогда сказала:

— Я знаю, что ты недавно был у мамы и даже остался на ночь.

— Да, — сказал он. — Мне это было необходимо.

— Она думает, что ты с кем-то встречался, а потом тебя бросили.

— Я знаю, — добавил он. — Но она ошибается. Я ни с кем не встречался.

— Неужели? Никогда?

— Никто меня не бросал. Это было связано с работой.

— Ты уверен?

— Да, уверен. Это было связано с совершенно другими вещами.

— С какими?

— Я не могу тебе этого сказать.

— Но почему?!

— Камилла, — сказал он и посмотрел на нее, как ему казалось, для того, чтобы слова его прозвучали убедительнее. — Я не могу.

И дочери пришлось довольствоваться таким ответом, хотя отец всегда рассказывал ей о самых странных вещах, делился конфиденциальной информацией, ни в коем случае не подлежащей разглашению. Быть может, в этом проявлялась его потребность в гражданском неповиновении — он разглашал тайны, хотя и только в разговоре с дочерью. Его источником почти всегда был Янсен — «политтехнолог, эксперт или как там он себя еще называет», — который поначалу, еще при отце Конни, являлся лишь одним из многочисленных клиентов, но в последние годы, в связи с неспособностью сына привлекать новых заказчиков, стал одним из самых важных.

Конни встречался с этим Янсеном только по работе, и никаких личных отношений между ними так никогда и не возникло, что, скорее всего, объяснялось отсутствием взаимной заинтересованности. Несмотря на то что они сотрудничали уже более десяти лет, Конни едва ли мог утверждать, что знает Янсена; он не знал даже, женат ли тот, и есть ли у него дети, и где он живет. Конни считал, что и он является для Янсена таким же анонимом, хотя прекрасно знал, что подобные люди, как правило, хорошо осведомлены о своих партнерах. Институт Лангбру был на хорошем счету, и Янсен, который ошивался в самых разных министерствах и ведомствах, здесь мог позволить себе разговориться и сообщить те или иные сведения в качестве бонуса, десерта, темы для беспечной болтовни по окончании деловых переговоров.