Клас Эстергрен - Гангстеры

— Надо же было думать, — сказал он. — Нельзя же так взять и свалить.

— Ты любишь ее?

— Да, люблю.

Он решил, что попросит прощения и скажет, что готов принять на себя ответственность и сделать все возможное, чтобы загладить свою вину. Он позвонил ей, но она не ответила. Он разыскивал ее несколько дней, ходил к ней домой и на работу, но ее нигде не было. Тогда он решил, что она, должно быть, вернулась к матери, чтобы сбежать от него и найти утешение. Он незамедлительно связался с матерью. Оказалось, что она тоже разыскивала свою дочь и пришла к противоположному заключению — решила, что она переехала к нему.

— Я запаниковал, она — тоже, мы решили отправиться в полицию. Она сказала, что сначала должна позвонить мужу. Отцу Камиллы. Мы нашли его. Они не разведены, но вместе не живут. Он уже знал, что Камилла в положении и что мы поругались, но не знал, что его дочь пропала. Я видел его пару раз. Довольно подозрительный тип.

— Подозрительный тип? — спросил я. — В каком смысле?

— Никто не знает, чем он, на самом деле, занимается. Он владеет конторой, которая проводит исследования. Они там выясняют, что люди думают.

— Проводят опросы общественного мнения?

— Ну да, может и так, — ответил Густав. — Он сам ничего не рассказывает.

— Но в этом нет ничего подозрительного, — сказал я.

— Все равно он очень странный. Он и раньше был странный, а теперь и подавно. Мы приехали к нему, чтобы поговорить, а у него припадок. Он кричит: «Это они. Эти ублюдки украли ее».

— Кого он имел в виду?

— Понятия не имею, — сказал Густав. — У него сейчас полно работы, и, мне кажется, он на ногах еле стоит, потому что почти не спит, но готов убить любого, кто заговорит о полиции.

— С чего бы это?

— Понятия не имею, — повторил Густав. — Никто ничего не понимает, но от него и слова не добьешься.

— А что мать твоей подруги?

— Он и ей велел молчать, а она его во всем слушается.

— Ну, а почему бы тебе пока не залечь на дно?

— Я его боюсь, — сказал Густав. — Ему в голову может взбрести что угодно. Вдруг он решит, что это я во всем виноват, а не «они»?

— И что ты думаешь делать?

— Ничего. Не знаю, что и думать. Понятия не имею, что мне делать, — он понизил голос. — Я… люблю ее.

На секунду я отстранил трубку от уха, решив, что так мне будет легче думать. В кухню, где я разговаривал по телефону, вошел ребенок с заплаканным лицом. Я приготовился утешать его, но он прошел мимо, даже не взглянув в мою сторону, видимо, уверенный в том, что я не способен утешить кого бы то ни было.

— А я что могу сделать? — спросил я наконец.

— Он говорит, что знает тебя…

— Кто?

— Конни, — сказал он. — Подозрительный тип.

— Конни?

— Отец Камиллы.

Я не помнил никакого Конни.

— Тот, что проводит опросы?

— В торговом центре, — сказал Густав.

— Не знаю я никакого Конни.

— Однажды он обмолвился, что вы с ним вместе работали, он дал тебе переводить пьесу или что-то вроде того… Что-то, связанное с братьями Маркс.

На мгновение я замолчал; молчание это объяснялось тем, что в памяти моей возник призрак из прошлого, человек, с которым я познакомился при весьма специфических обстоятельствах; знакомство наше оказалось непродолжительным, мы перестали общаться сразу после того, как изменились сами обстоятельства.

— Вот оно что, — наконец, сказал я. — Конни, значит… Теперь я тебя понимаю. Он и правда… странный тип.

Я мог бы сказать «ужасно занудный», «мрачный» или «непростой», но мне пришлось принять во внимание тот факт, что человек этот является отцом девушки, которая готовится стать матерью будущего внука Генри Моргана. Но разговор на этом не кончился.

— Я рассказал кое-что, — сказал Густав. — Ему. О тебе.

— Вот оно что, — сказал я. — А что именно?

— Сказал, что ты мой крестный отец.

— Понятно, — сказал я. — Это не самое страшное.

Но я понял, куда он клонит.

— Ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?

— Он сказал, что ты знаешь, в чем дело.

— Я? Откуда мне знать?

— Так я же и говорю. Он на грани безумия.

Чуть позже я еще попытался вернуться в оранжерею к розе. Несмотря ни на что мне удалось написать несколько слов. Я перечитал написанное несколько раз. Больше я все равно бы не написал. По времени было уже слишком поздно, по жизни — еще слишком рано. Я не был готов к подобного рода озарениям. В этой жизни мне еще предстояло сделать пару витков.

Вспомнить его было непросто, потому что он произвел на меня бледное и неприятное впечатление, которое со временем поблекло еще сильнее. Бывают люди, чьи лица невозможно забыть, даже если виделись вы только мельком и не обмолвились при этом ни словом. Но Конни был не из их числа — его лица я вспомнить не мог, как ни старался. Возможно потому, что внешность у него была, что называется, заурядная. Среди его недостатков следует отметить негативное, критическое, порою даже агрессивное отношение к людям, преуспевшим хоть в чем-нибудь. Он не скрывал своей позиции, но не избегал общения с этими людьми, а напротив, радовался встрече с ними и возможности высказать свое мнение. Такое поведение было довольно распространенным, а с тех пор, как вышла моя книга, я сталкивался с ним все чаще и чаще, но так и не научился должным образом на него реагировать. Среди подобных критиков часто попадались хорошие и внимательные читатели. Если я встречал их в баре, они обычно были навеселе, а надравшись в стельку, хотели во что бы то ни стало рассказать мне все, что они обо мне думают.