Клас Эстергрен - Гангстеры

— И упал вот сюда? — Я указал на пол.

Мод снова рассмеялась.

— Нет, — ответила она. — Он не может быть отцом. Он никогда не был на это способен.

Она молча посмотрела на то самое место, где стоял Стернер, когда она сообщила ему о своей беременности. Пауза затянулась, и я понял, что он стоит там до сих пор и будет стоять так еще долго, хотя она это отрицала и не желала драматизировать ситуацию. Быть может, на самом деле, не она, а он, именно он, не захотел драматизировать ситуацию — принял известие спокойно и не потерял рассудок от горя и ревности. Стернер был джентльмен и гангстер в одном лице. О чем этот человек думал в ту минуту, можно лишь догадываться. Несколько дней назад он узнал, что ему не достанется места в новом правительстве. По словам Мод он только пожал плечами.

— Он никогда и не стремился стать членом правительства.

Я верил ей.

— Это был просто отвлекающий маневр.

Журналисты не понимали, зачем председателю правления концерна «Гриффель» нужна большая политика. Многие полагали, что в промышленности он был на своем месте.

— Не беспокойся, — сказала она. — Он знает, что это не ты.

— А он знает, что это Генри?

Мод кивнула, ее палец до сих пор указывал на то место, где стоял Стернер.

— Я рассказала об этом не сразу, чтобы он не мог заставить меня избавиться от ребенка.

— А он бы попытался? — спросил я. — Если бы мог.

Мод оторвала взгляд от пола и посмотрела на меня. Улыбка ее стала более напряженной.

— Теперь это уже не важно, — ответила она.

Ребенок был жив, она сохранила его, ради того, кого предали, ради себя самой.

— Ты хочешь, чтобы я остался?

— А чего хочешь ты?

Я попытался осмыслить сказанное.

— Хотя зачем я тебе такая?

На Мод была широкая рубашка, она приподняла ее, чтобы показать мне, как вырос живот.

— Я раздулась как шар, как только рассказала ему об этом.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и, непривычно широко расставляя ноги, побрела в спальню.

— Делай что хочешь, — сказала она. — Я пойду лягу.

Я стоял в прихожей, одетый, и слышал шелест покрывала, которое она скинула на пол в изножье кровати. Я не раз спотыкался о него и слышал, как она смеется, словно во сне. На мгновение все будто повисло в воздухе. Я, в буквальном смысле, стоял перед разными дверьми, как в сцене из какого-нибудь сюрреалистического фильма. Одна дверь вела в ее спальню; другая выпускала на лестницу, навстречу поражению и самокопанию; еще одна дверь приглашала пройти на кухню, чтобы устроиться со стаканом виски и сигаретой у приоткрытого окна и выждать время, дать жизни шанс догнать нас, дать шанс нам, дать шанс Мод — шанс выйти ко мне, прикоснуться ладонью к моей щеке и разом сломить всякое сопротивление. Все упиралось в это сопротивление, но тогда мы этого не понимали, мы были слишком заняты собой — она думала о своем будущем ребенке, меня не интересовало ничто, кроме моей работы. Ни она, ни я толком не понимали, что происходит, и рядом не оказалось никого, кто мог бы нам это объяснить; у нас не было ни общих друзей, ни родственников, чтобы указать нам на существующие возможности и на то, что мы, сами того не ведая, делаем все, чтобы их растоптать. Вот и в тот вечер я, конечно же, просто ушел. Как только дверь захлопнулась, она крикнула мне вслед — это прозвучало как проклятие или ругательство. Я помедлил за дверью, но в квартире было тихо. Что произошло потом, на лестнице, я не помню; вероятно, я спустился вниз, поглощенный своими мыслями — как всегда.

На следующий день меня разбудил ее звонок.

— Прости, — сказала она. — Я так устала. Я не хотела… Это ничего не значит.

— Это я вел себя как идиот.

— Я знаю, ты гордый.

— Я?

— Таким и оставайся.

— Гордость — удел стариков и детей.

— Я не хотела тебя обидеть, — сказала она. — Мы все время обижаем друг друга.

— Я даже не знал, что могу…

Она на секунду замолчала, как будто собираясь с духом.

— Хватит… Хватит уже заниматься самоуничижением.

Во время этого разговора я сидел за письменным столом и наблюдал за утренней суматохой на Эссингеледен. Сегодня я могу дословно воспроизвести этот диалог, потому что, повесив трубку, я точно, слово в слово, записал нашу беседу. Листок с этой записью хранится у меня и по сей день. Я держу его в ящике письменного стола вместе с другими важными документами, положенными в основу этого повествования. Диалог на десять-пятнадцать строк был записан сразу после разговора, вероятно потому что я почувствовал его важность, понял, что он что-то означает, хотя и не понял, что. Сегодня мое упрямство может показаться непостижимым: как я мог уйти, оставить ее, несмотря на то, что в глубине души я хотел только одного — броситься к ней и обнять ее, положить свою руку на ее живот, прижать теплую ладонь к ее чреву и защитить растущее в нем дитя, чужое дитя. Возможно, я убедил себя, что это непросто, мне казалось, что это непросто, я предположил, что это непросто, хотя, на самом деле, это было проще простого.