Клас Эстергрен - Гангстеры

— Очевидно, — отозвался я, — это ужасный парадокс.

— Ужасный парадокс, — повторил он с сомнением, словно предпочитая «абсурдную правду» или «полный идиотизм». — Если бы я только нашелся раньше, — добавил он, — то смог бы спасти ситуацию. Но я не смог.

Он стал жертвой рассудка, подсунувшего ему мысленный образ полураздетой женщины, откинувшейся на вешалку со старыми фраками, которые качались в такт ее движениям, бесстыдным словам и звяканью пустых металлических вешалок. Лишь об этом он мог думать — невольно, в угоду жене и ее желанию понять, почему он так отстранен, почему не желает поделиться своими мыслями.

Чем дольше он скрывал он нее происходящее, тем сложнее становилось узнать правду, и когда она, наконец, сдалась и решила, что вечер окончательно испорчен, то спросила:

— И где ты был ночью?

Она разыскивала его, звонила ему домой — возможно затем, чтобы уже тогда поделиться радостной новостью.

— Я спал в конторе, — честно сказал он. По тому, как она кивнула в ответ, он понял, что мог сказать что угодно. — Это правда, — добавил он, вложив в слова всю силу. — Не спрашивай почему. Я не могу объяснить. Но кое-что… происходит. Больше я не скажу.

— Надеюсь только, что она не слишком молоденькая. А то станешь отцом и дедом одновременно.

Он покачал головой.

— Не принуждай меня. Прошу, любимая, не принуждай меня! — искренне взмолился Конни. Он не мог ничего рассказать, не мог объяснить, но смог произнести: «Не принуждай меня!» Может быть, это было объяснение в любви, такое же извращенное, как мучительные подсказки разума. Конни до последнего внушал себе, что эта фраза была воспринята именно так.

— Я был уверен, что они следят за мной, — сказал он. — Что они знают каждый мой шаг, и я, конечно, мог остаться на ночь у Аниты, но хотел вернуться сюда. Я соорудил массу приспособлений, чтобы видеть, проникал ли кто-нибудь в контору, но вернувшись около полуночи, обнаружил все на своих местах. Позвонила Анита, чтобы проверить, в конторе ли я. Об этом я просил ее сам — чтобы она мне поверила. В конце концов, мы нашли своего рода баланс. Она поняла, что в моей жизни происходит что-то, о чем я не могу рассказать, и ей пришлось этим довольствоваться. Нам нужно было думать о Камилле.

В воскресенье они общались по телефону. Конни пытался дозвониться до Камиллы, но там все время было занято. Поговорив с Анитой, он узнал, что дочь «удручена», но не настолько расстроена, чтобы им следовало всерьез беспокоиться. У нее в гостях была подруга, с которой Камилла собиралась приготовить обед, а затем пойти в кино. Что они и сделали. Позже подруга подтвердила это. Она прекрасно знала о ситуации, в которой оказалась Камилла, но не заметила ничего «подозрительного» — ничего, что указывало бы на желание причинить себе вред или добровольно исчезнуть.

Теперь следует описать ряд обстоятельств, которые в результате привели к ложному заключению, к неверному и, возможно, несчастному предположению, крайние следствия которого стали видны лишь со временем и которое, кроме того, в определенный момент вовлекло меня в происходящее.

Как известно, Конни был крайне напряжен уже до исчезновения дочери — на него оказывали давление и призывали отступить от профессиональных принципов, поставив на карту честь профессионала. Упрямство и гордость не позволили ему пойти на это, вследствие чего прозвучала отчетливая, но в то же время расплывчатая угроза. Может возникнуть вопрос: «Откуда? С чьей стороны?» «Со всех сторон, — ответил бы тогда Конни. — Сверху, снизу, спереди, сзади…» А мог бы ответить: «Изнутри».

Поэтому не было ничего странного в том, как быстро он принял решение, услышав слова супруги, возникшей на пороге конторы:

— Конни, я не хочу беспокоить тебя понапрасну, но есть ли у тебя вести от Камиллы?

— Нет, — ответил он. — Что ты имеешь в виду?

— Мы… Ее нет ни дома, ни на работе, и…

— Она пропала?

— Не знаю, но…

— Она исчезла?

Конни не стал расспрашивать дальше, не предложил жене сесть и поговорить спокойно и обстоятельно, не взвесил со всей тщательностью факты, а сразу сделал вывод: «Это они! Эти подонки!» — вполне, на его взгляд, логичный и очевидный. Чистота и ясность вывода оглушили его и сделал совершенно не восприимчивым к некоторым фактам и обстоятельствам, которые могли бы разубедить его в непогрешимости этого умозаключения. Эта глухота дорого обошлась Конни. Но лишь сторонний наблюдатель — к тому же, по прошествии времени — может упрекнуть его в зацикленности на одной версии происходящего. Однако, учитывая обстоятельства, эта замкнутость была по-человечески понятна.