Марина Аромштан - Жена декабриста

Из роддома нас забирал Влад. Он был выбрит до синевы и — матерь Божья! — в костюме, с букетом размером в месячную зарплату.

Это меня насмешило ужасно:

— Тебя уже пригласили на роль первого любовника?

Вместо ответа он целомудренно чмокнул в губы, коротко сказал: «Давай!» — и взял на руки сверток.

В окнах пускали слюни. Сережка был бы доволен.

Но мне не понравилось, как Влад смотрел на ребенка: слишком внимательно разглядывал личико, едва обозначившиеся черточки, словно искал в них скрытый, дополнительный смысл.

— Влад?

— Поехали. Отвезу тебя к твоей маме. А через неделю — посмотрим. Есть одна идея.

Вечером пришел Геннадий Петрович. Он похудел еще больше, но снова был собран, с целеустремленным блеском в глазах.

— Ася! Я пришел объясниться. Вы в состоянии меня выслушать?

Он долго думал и пришел к выводу, что нам не стоит начинать все заново. За прошедшее время действительно многое изменилось. И, наверное, правильно, если я буду строить свою жизнь самостоятельно, в естественном соответствии со своими взглядами и устремлениями. Процедуру развода он берет на себя. И еще он хочет сказать мне спасибо за дни, проведенные вместе.

Я подумала: он всегда был честным и благородным. Всегда.

Геннадий Петрович чуть задержался у кроватки, рассматривая малыша, и на его лице проступила жалостливая брезгливость, смешанная с удивлением:

— И все — из-за этого крошечного червячка?

И я опять подумала: он всегда был честным и благородным, но есть вещи, которые я не сумею ему объяснить.

На прощание он чуть поклонился и пошел к двери. А потом вдруг вернулся:

— Влад настаивал, чтобы вам не говорили. Но, я думаю, вы имеете право знать: в тундре из-за сложных метеоусловий группа геологов сбилась с маршрута. Сергей объявлен пропавшим без вести.

Олешек мой, олешек, золотые рожки!..

— Олег, кто это звонил?

— Лена. У Дяди-влади через три дня выставка в ЦДХ.

Я не могу решить, что сделать раньше: подпрыгнуть до потока или высказаться по поводу этого ужасного «Дядя-владя». Один дурак придумал, другой с удовольствием подхватил. И так постоянно — на протяжении пятнадцати лет.

Когда Олегу было полтора года, Влад заявился в гости, долго носил его на руках и что-то шептал. После чего я обнаружила: словарный запас малыша сильно расширился, и мне придется краснеть, если он решит воспользоваться новыми знаниями в песочнице. Зато у Влада в тот вечер было прекрасное настроение.

— Лена сказала, ты обязательно должна быть на открытии — иначе Дядя-владя описается от страха. — Высказался и с привычным удовольствием наблюдает за выражением моего лица.

— Это Лена так сказала?

— Процитировала. Близко к тексту.

Значит, исходник был еще хуже.

— И что я должна, по-твоему, сделать? Запасти для него подгузники? Совместить с открытием выставки операцию «Чистая попа»?

Смеется:

— Ма, ты же знаешь: он страшно волнуется.

Я, между прочим, волнуюсь не меньше.

— Но если ты придешь, все будет нормально. Я уверен. И еще он спрашивал, можно ли включить в каталог «Царицу Тамару». Он после выставки сразу вернет. Ты разрешаешь?

— Он же всегда утверждал, что это полный провал художественного замысла!

— А теперь говорит, это лучшее, что он когда-либо написал…

2008, год Крысы

Эта книжка не написалась — спелась.

На одном дыхании: а-а-а…

Не знаю, случится ли еще когда-нибудь этот сладкий писательский ужас: когда реальность вдруг искривляется и ты живешь с ощущением, что граница между здешним и «тем» невероятно тонка. Ты слышишь, как «они» «там» ходят, как говорят, как обнимают друг друга. Это чужая жизнь завораживает, подчиняет себе, заставляет чувствовать слишком сильно…

Тогда у меня была и одна вполне «трезвая» мысль: пусть бы женщины полетели, когда будут это читать! Пусть бы они полетели!

Мне казалось, я почти решила задачу. Но мало кто из женщин, прочитавших рукопись, простил мне ее конец.

А я ничего не могла изменить: любовь порой слишком многого хочет.

Среди первых читателей рукописи были мужчины. Одни читали жадно, другие — с отвращением. И почти никто не скрывал свою ненависть к героине.

Я тогда поймала себя на мысли: «Так вам!»

То есть это, конечно, была не мысль. Даже не мыслишка, а еле слышный писк: «так вам!»

И если кто-то решит упрекнуть меня в феминизме, то феминизм здесь такой же, как этот писк, — сильно ослабленный привычным женским конформизмом. А женский конформизм, он — как желудочный сок, подчиненный условным рефлексам: вырабатывается при виде мужчины.