Марина Аромштан - Жена декабриста

«Кажется, мне предлагают вернуться в школу. Что скажешь, Сережка? Нет, помолчи. Очень больно. Просто невыносимо больно».

— Ася Борисовна, у вас все в порядке?..

«Маленький, ты слишком поторопился. Он не успеет приехать. Конечно, я виновата. Я пустила в себя очень много страха, и тебе стало плохо — там, у меня внутри.

А теперь ты, кажется, передумал? Прошло уже пятнадцать часов. Это слишком много. Знаешь, нельзя принимать опрометчивые решения, когда ты решаешь уйти из дома…»

Студенты — целая группа, в белых халатах и шапочках. Выстроились в рядок, как на параде. Второй или третий курс?

— Доктора, кто может прокомментировать ситуацию? Что мы наблюдаем?

— Можно, я!

Тянет руку, как первоклашка. Наверное, отличница.

— Мы наблюдаем нарушение родового процесса.

— Перечислите признаки.

— Слабость родовой деятельности при частичном раскрытии шейки матки.

— Хорошо. Сердцебиение плода?

Первоклашка наклоняется, чтобы послушать:

— Отсутствует.

— Оксана, — та, что руководит практикой хмурится. — Это не шутки. Слушайте, пожалуйста, внимательней.

— Татьяна Ивановна, отсутствует, — и бросает на меня испуганный взгляд.

— Всем освободить помещение! Быстро! Приготовить наркоз! Щипцы!

«Здесь нет никаких условий писать, поэтому я расскажу просто так. Маленького мне не приносят. Считают, что он пока очень слаб. И настаивать на своем было бы глупо. Так же глупо, как все, что я делала в последнее время. Я не могу оторвать головы от подушки, и у меня сорок два.

Это как в тундре на исходе зимы — только с обратным знаком, и внутри, а не снаружи. Врачи опасаются сепсиса.

Но в моем положении есть одно преимущество: я лежу в отдельном боксе, и, кроме капельницы, мне ничто не мешает думать. Кроме капельницы и горячей волны, омывающей мозг.

Я пытаюсь понять, почему все так получилось. Ведь я честно хотела заплатить по счетам. Но, кажется, наверху так не считают и ничего не зачтут. Может, им просто мало, а может — я не так заполняла квитанции.

Только вот ведь какое дело: я не должна умереть — теперь, когда есть олешка.

Капельница не поможет.

Нужно заветное слово.

Можешь сказать совсем тихо — я услышу».

«Я люблю тебя, Ася!»

— Девочки, таблетки! Берем, принимаем, принимаем.

— А эти — от чего?

— От лактации.

— Не надо. Я хочу кормить.

Медсестра смотрит с насмешливым удивлением:

— Посмотри на себя: три осложнения! Хочешь мастит заработать? Допрыгаешься: будут резать.

— Я расцежусь.

— Имей в виду: намучаешься, а молоко все равно сгорит. После такой-то температуры.

— Я расцежусь.

— Ну, мать, как знаешь.

Ты, наверное, думал, что я буду сидеть в богатом платье, у окошка замка, с прильнувшим к груди ребенком — как на картине какого-нибудь Леонардо, а ты будешь на нас любоваться.

Но это почти невыполнимая задача. Почти невыполнимая.

Теперь моя основная забота — мучить свою грудь: давить и мять — до синяков, до крика. Это можно назвать полным торжеством физиологии. Полной победой материи в поединке с духом — когда жизнь превращается в сплошное сцеживание. Молоко действительно сгорело. Я могу нацедить от силы граммов двадцать. Все другие в нашей палате давно перевязались.

— Ну, сколько у тебя там получается?

— Пятьдесят и сорок, если цедить с обеих сторон. Это больше, чем вчера, — почти в два раза.

— Настырная. Ладно. Принесу. Будешь давать две груди в каждое кормление. Получится примерно норма. Немножко докормим. Теперь надо еще, чтобы он захотел сосать. Это, знаешь ли, тоже будет удачей.

Олешка захотел. Я думаю, за это ему вполне можно положить под подушку ножик. И мы уже довольно сильно продвинулись к тому, чтобы позировать для картины. Платье не обещаю. Это не очень удобно. Но форма — не главное. Главное — содержание: я кормлю олешку.

Мне сняли швы.

Хирург зубоскалит:

— С мужа бутылка. Внутри все почти как было. Когда решит заглянуть, ничего не заметит.

Все, все, все. Завтра на свободу.

За окном с веселой непристойностью шевелится весна — балуется птицами, кошками, облаками и теплым воздухом, ласково задувающим в открытое окно. И все — крылатые, мохнатые, чешуйчатые и другие — поддаются ее соблазняющим уговорам. Я тоже.

Остался месяц. Всего один месяц до возвращения Сережи.