Канта Ибрагимов - Дом проблем

— А взрослых учит? — шельмоватость на лице Мастаева.

— Учиться никогда не поздно, — в тон ему отвечает мать. — К тому же ты не взрослый, — и уже более серьезно: — Дибировы жили у нас, Мария — вот такая девушка, — подняла она большой палец. — И, по-моему, любит тебя.

Оказывается, в Грозном еще пульсирует жизнь. С роскошным букетом живых цветов Мастаев стучался к Дибировым, — его молитвы услышаны: открыла сама Мария. Увидев его, не смогла скрыть улыбки, он обычно лепил все подряд. И сейчас готовился с ходу это сказать, да, увидев любимую, голос потерял:

— А-а меня играть не научишь?

Она еще ярче засмеялась:

— Попробуем, — жестом пригласила в квартиру, и прямо, глядя на него: — А ты, как и прежде, даже свежее, — тут она спохватилась, смутилась. — Заходи.

В зале сидело четверо разновозрастных детей.

— У нас еще один ученик, — представила пораженным детям Мастаева, и, указав ему на кресло, она, став уже совсем строгой, более чем приличествует педагогу, как-то торжественно села за фортепьяно. Вначале, явно нервничая, наигрывала непонятно что, а потом, после паузы, она сыграла «Чеченский вальс» Шахбулатова, «Родник» Димаева, а когда зазвучала «Мелодия любви» Хачатуряна, Ваха как-то отключился. Он представил, что птицей парит над горами Кавказа, и рядом с ним — любимая.

— Мария! — даже сидящий у входа Мастаев не заметил, как очутилась в дверях Виктория Оттовна с пакетами в руках. — Ты что вытворяешь? — мужчину в дом.

— Я ученик, — вскочил сосед.

— Ваха, — взгляд Дибировой очень строг. — Ты хороший парень, но я тебе в тысячный раз объясняю: Мария и твоя жена — подруги.

— Бывшая, — перебил Мастаев.

— Это не важно. У вас сын растет, восстановите семью. А мы с Марией на днях уезжаем в Москву, ее там Альберт Бааев ждет.

— А вас — Кныш, — вдруг ляпнул Ваха.

— Вон! — процедила Дибирова-старшая.

О сказанном Ваха сильно переживал. Заболев, он бросил курить и в горах даже не вспоминал, а тут потянуло к табаку так, что не спалось. Посреди ночи, как раньше, он вышел из чуланчика, как сквозь гробовую тишину из соседнего двора:

— Помогите, спасите!

Как был в тапках, бросился Мастаев через двор. Он не смог разглядеть номер отъезжающей с визгом машины, зато по движению на одном из балконов понял, что это в квартире Самохвалова. Ваха стучал в металлическую дверь, называл свою фамилию, но даже ему не открыли. А поутру у чуланчика появился сам Самохвалов, бледный, как-то резко постаревший.

— Ваха, помоги. Даже вещи вывезти не дают. Квартиру за копейки продаю.

Вот тут пригодился Башлам. Его гвардейцы все погрузили в грузовик, до самой границы сопровождали. Ну а Ваха вызвался сопровождать Самохвалова до места назначения.

Как только выехали из Чечни, словно в иной мир попали: дороги без ухабин, ухожены, везде чисто, поля засеяны. А Самохвалов сказал:

— Наш, — он через мгновение исправился, — точнее, теперь ваш президент-генерал не по-хозяйски, не как глава мыслит, а все военными категориями. Полководцем себя мнит, о войне грезит. Ой, плохо, очень плохо.

Оказалось, в станице Гиагинской Краснодарского края у Самохвалова родня, загодя куплен дом с большим участком. Здесь просторно, красиво, спокойно, благодать. И Мастаев даже подумывал: если бы не горы, то он сюда, хотя бы на время переехал жить, хотя местные казаки русских Самохваловых прямо в лицо обзывают — «понаехали, чеченцы», а вот к Вахе, чеченцу, первый день относились с настороженным любопытством, а потом стали в гости звать, за дружбу пить. И как-то, припозднившись, шел Ваха от соседей и слышит в раскрытое окно, как Самохвалов кричит:

— Митрофан Аполлонович, Митрофан Аполлонович, послушайте, ну не могу я, не могу, это память об отце, а икона — совсем древность, от прабабушки. Ну как вы не поймете. При чем тут цена?

В это время с улицы зашел Ваха. Хозяин жестом показал «не шуми». Явно стушевавшись, он скомкал разговор, пригласил Ваху сесть. Только сейчас Мастаев заметил початую бутылку, стакан и легкую закуску на столе.

Самохвалов налил себе, залпом выпил, и в упор глядя на Ваху:

— Кныш, Кныш звонил, — он посмотрел на стенку, там какая-то уж очень блеклая картина и рядом икона в углу. Эти вещи Мастаева совсем не тронули, а Самохвалов с обидой: — Ты не знаешь, что это такое. Им цены нет. По-моему, из-за них этот сыр-бор.

— Какой сыр-бор? — насторожился Ваха.

— Ай! — отводя взгляд, махнул рукой Самохвалов. Он налил себе еще раз, также залпом выпил. — Хе-хе, — как-то странно и туповато улыбнулся. — Хочешь, лучше сказку расскажу? Приехал в Грозный проштрафившийся солдат в одной рваной тельняшке, словно матрос. А уехал. У-у-у, столько добра! Все, что нужно и не нужно, весь музей. Ныне полковник, а может, и генерал, коллекционер. Сила!