Канта Ибрагимов - Дом проблем

— Всюду бардак, все грабят, — прикуривая, сказал Кныш, а Мастаев, как всегда, ляпнул, что на уме:

— В Чечне вы бог и царь, вы всюду и везде, а здесь? — еще более сутулясь, присосавшись к сигарете, Кныш, словно признавая это, долго молчал, а потом выдал:

— Я не лечу с вами.

— А-а как референдум без вас?

— У-у! — словно от боли, коротко простонал Кныш, и исподлобья глянув на Мастаева: — Я козел, ты дурак. Оба мы — нищие, хренов пролетариат! А о свободе даже не мечтай. И референдума не будет. Я подал рапорт в запас, и тебе советую лучше податься в горы на время.

— А референдума почему не будет?

— Мастаев, — раздражен голос Кныша. — Я и так много выболтал. Ты молчи, а то нам обоим плохо будет.

В это время двигатели самолета стали набирать мощь. Генералы появились из дежурки, а Кныш дернул к себе Мастаева:

— Может, более не увидимся. Ты там береги себя, — он как всегда при расставании крепко обнял Ваху, — не поминай лихом. И еще, вот письмо, — он очень бережно достал красочный конверт, — мог бы передать Виктории Дибировой на восьмое марта.

Когда они подошли к трапу, генералы уже поднялись, дождь почти перестал, от двигателей моторов — ветер. Прощаясь, подали руки, и тут Мастаева угораздило с усмешкой крикнуть на ухо провожающему:

— Вы очень странный человек. Никогда — ни адреса, ни телефона, расставаясь.

От этих слов Кныш, удивляя Ваху, до боли сжал кисть, в свете прожекторов попытался заглянуть в глаза южанина, а потом тоже на ухо крикнул:

— Во-первых, по службе не мог. А вообще, — нет у меня ни адреса, ни телефона. Лишь дряхлая мать в деревне и взбалмошная в угаре сестра. Я тоже неимущий, понял? — еще крепче он сжал кисть Вахи. — Однако врагу не сдается наш гордый «Варяг»! Мы вооружены марксистско-ленинской теорией, и скоро «скоро грянет буря!» «Объективное положение в мировой политике революционно, из него реформами не выйдешь. Спасти от гибели в состоянии только революционный пролетариат». ПСС, том 32, страница 386 — как Отче наш с удовольствием процитировал любимого вождя Кныш, а Мастаев в тон ему сказал:

— Значит, время плебейской революции в России настало?

— Хоть и дурак, а кое-что соображаешь. И в одном ты абсолютно прав: Ленин — не только лидер вооруженного восстания, Ленин, прежде всего, — гениальный полководец, повторивший путь Чингисхана в обратном направлении.

— Вперед к средневековью! — крикнул Ваха.

Эта дискуссия, наверно, продолжилась бы, да в это время от КПП свет фар, иномарка со свистом подкатила к трапу. Это не генералы, а тоже два вальяжных, по манерам надменных чеченца, которые даже не поздоровались, а как к себе, прямо вошли в самолет. По требованию пилота и Мастаев поднялся.

Четырехмоторный военно-транспортный самолет тяжело пошел на взлет, а Ваха конечно же многого не знает, да в Афгане служил, к тому же, крановщик, и на лету вес определяет: борт перегружен. Кабина для пассажиров куцая. Мастаев в самом конце, в углу. А генералы и чеченцы, как только борт набрал высоту, видно, что не впервой, умело разместили посередине какой-то ящик, на него выложили коньяк и всякую снедь. Они не только и не столько пили и ели, сколько что-то упорно подсчитывали, порой спорили, торговались. Наконец, наверное, в итоге сошлись, и тогда сытый, раскатистый смех.

— Ты будешь пить? — тогда вспомнили о попутчике. Мастаев сделал вид, что уснул. По правде уже на взлете ему отчего-то стало плохо, а потом вновь уже было позабытый озноб, тошнота, которую он списал на голод.

От грубого приземления Мастаев проснулся, прильнул к иллюминатору: к борту подъехало несколько машин. Никто с Мастаевым не попрощался: генералы уехали отдельно, два чеченца — отдельно, а у Мастаева, к его удовлетворению, сразу же отобрали мешок, проверили; очевидно, не впервой, опечатан ли или нет, и двое вооруженных молчаливых гвардейцев довезли его до «Образцового дома».

Уже светало. Где-то истошно лаяла собака, закаркали вороны. На углу дома лозунг: «Все на референдум — определим будущее!» Вокруг «Образцового дома», там, где убирается Баппа, еще порядок, а вот далее — явный контраст — мусор, грязь.

Обдумывая свое скоротечное турне, Ваха напоследок захотел покурить. Какая-то горечь во рту, он бросил сигарету, сплюнул. Собрал слюну, сплюнул еще раз — кровь, много крови.

Выспавшись, он думал пойти в поликлинику, однако и поспать не дали: заработал телефон, срочно вызвали в президентский дворец. Ваха думал, что будут ругать за малость денег, а о деньгах — ни слова: идет политическая борьба. На послеобеденное время назначена конференция по вопросам референдума. Все в зале, оппозиция сплочена и готова дать президенту-генералу, как нарождающемуся диктатору, решительный отпор. Да президент опаздывает. Ждут час, два, три. Только через семь часов после того, как и без того нестройные ряды оппозиции значительно поредели, а те, кто остались, поостыли, появился улыбающийся, спокойный, горделивый президент. А Ваха чуть не ахнул — Кныш идет за ним и, как только генерал сел, положил перед ним бумаги. Президент начал речь, а Митрофан Аполлонович игриво помахал рукой Мастаеву и открыто — рядам оппозиции. А президент начинает: