Генри Миллер - Сексус

– Вы-то Флорри знаете? – Карузерс словно не слышал слов Мары. – Вы когда-нибудь видели более похотливую шлюшку? А Мара все из нее леди делает. – Он расхохотался. – Удивительно, как она умеет подбирать потаскух! Роберта – вот еще одна штучка. Ее обязательно надо возить в лимузинах. Говорит, что у нее блуждающая почка, но на самом деле… Ладно, между нами говоря, она просто задница ленивая. Я ее прогнал, а Мара взяла ее под свое крылышко, возится с ней. Ей-богу, Мара, ты считаешь себя умной девушкой, а ведешь себя иногда как последняя дура. Разве что… – он задумчиво уставился в потолок, – здесь что-то другое. Никогда не знаешь, – продолжал он, не сводя глаз с потолка, – чего ждать от этих девиц. Все они, как старики говорят, одного поля ягоды. Я знаю Валери, знаю Флорри, знаю вот ее, но спросите меня, кто же они такие, и я вам не смогу ответить, я ничего в них не понимаю. Это совсем другое поколение по сравнению с тем, которое я знаю; это какой-то новый вид животных, они как дети, не умеющие проситься. Начнем с того, что у них начисто отсутствует моральная оценка; с ними живешь словно в бродячем зверинце. Вы приходите домой, на вашей постели развалился чужой человек, и вам еще приходится извиняться за вторжение. Или они попросят у вас денег для своего хахаля, чтоб он смог снять на ночь номер в отеле. А если они забеременеют, то вы обязаны найти лучшего доктора. Все это, конечно, очень возбуждает, но иногда очень утомительно. Лучше было бы кроликов разводить. Что скажете?

– Вот так он всегда, когда выпьет, – сказала Мара, пытаясь все обратить в шутку. – Спроси о нас еще что-нибудь. Я уверена, он получает удовольствие от таких разговоров.

Я же не был уверен, что он все это болтает спьяну. Он был из тех людей, чьи пьяные разговоры так же здравы, как и трезвые; пожалуй, в трезвом состоянии фантазия у них разыгрывается даже сильнее. Исполненные мудрой горечи, свободные от иллюзий люди, которые ничему на свете уже не удивляются. Однако на деле их пропитанный алкоголем организм, их ушибленная выпивками натура может в самую неожиданную минуту заставить их проливать сентиментальные слезы. Женщинам они нравятся, потому что никогда не надоедают с вопросами, по-настоящему не ревнуют, хотя могут внешне выглядеть людьми, готовыми на самые решительные шаги. Часто, как и Карузерс, они обременены увечными супругами, которым из слабости (они называют ее состраданием или порядочностью) позволяют надеть на себя ярмо. Судя по его рассказам, Карузерсу было совсем нетрудно приглашать хорошеньких девушек разделить с ним любовное гнездышко. Иногда две, а то и три из них жили с ним одновременно. Вероятно, он заставлял себя демонстрировать ревность, чувство собственничества, чтобы не выглядеть совсем уж простофилей. А что касается супруги-инвалида, то у нее было единственное увечье – не нарушенная до сей поры девственная плева.

Долгое время Карузерс с долготерпением мученика выдерживал все это. Но вдруг он осознал, что годы проходят, и пустился во все тяжкие, как студент-первокурсник. А потом принялся за выпивку. Почему? То ли потому, что счел себя уже слишком старым, чтобы доставить удовольствие молодой здоровой женщине? То ли вдруг пожалел о долгих годах абстиненции? Мара, сообщившая мне все эти сведения, несомненно, слегка темнила. Однако она призналась, что нередко спала с ним в одной постели, дав при этом понять, что он никогда не помышлял приставать к ней. И единым духом выпалила, что и другие девушки спали с ним. Подтекст заключался в том, что Карузерс приставал только к тем, кому «приставания» нравились. Какой особый резон заставлял Мару отклонять «приставания», я так и не понял. Может быть, он не хотел «приставать» к той, которая была ему сиделкой? По этому деликатному вопросу мы еще поспорим с Марой, когда будем прощаться.

День был безумный, и вечер тоже. Я крепко хватанул и уснул прямо на полу. Скажу в оправдание, что пришло время обеда, а у меня с утра крошки во рту не было. По словам Мары, мое поведение привело Карузерса в дикую ярость. Ей пришлось потрудиться, чтобы помешать ему разбить бутылку о мою голову. Чтобы он успокоился, она прилегла с ним на софу. Правда, она не сообщила мне, пытался ли он на этот раз «приставать» к ней. Он немного прикорнул, а когда проснулся, был зверски голоден и потребовал, чтобы его немедленно и хорошо накормили. Пока он спал, он совершенно забыл о госте в своей квартире и, увидев меня, по-прежнему спящего на полу, снова рассвирепел. Она потащила его из дому – надо же было как следует его накормить. На обратном пути она уговорила его купить для меня несколько сандвичей и немного кофе. Сандвичи и кофе я вспоминаю – это было что-то вроде интерлюдии при погашенном освещении. С появлением Валери Карузерс забыл наконец обо мне. Остальное видится мне совсем неясно. Вспоминается, как входит красивая девушка и обнимает Карузерса. Вспоминается, как я беру стакан, выпиваю и снова проваливаюсь в забвение. А потом… А потом, как рассказала Мара, они с Валери немножко поцапались. А Карузерс, упившись до чертиков, вывалился на улицу и исчез.