Захар Прилепин - Дорога в декабре

Смотрю на Семеныча с надеждой. Мне кажется, что все так смотрят на командира. Семеныч, отец родной…

— Бойцы! Мы не знаем, что там будет, — говорит он. — Но, надеюсь, нам дадут время, чтобы мы определились, как будем работать.

Мне очень нравится это слово — «работать». Хорошо, что он так говорит.

— Первый зарок: поддерживать связь. Рации у всех заряжены? Не будет связи — всё. Слушайте рацию! Второй зарок: бойцы смотрят на командиров, командиры делают то, что говорю я. Никакой бравады. «За мной, в атаку!» не звать. Третий зарок: не кучковаться. Толпой не так страшно, но стреляют всегда по толпе.

От слова «стреляют» по строю пробегает легкий озноб. Все-таки мы будем «работать», а в нас будут стрелять.

— Кто первый обнаруживает огневые точки противника — немедленно связывайтесь со мной. Командиры взводов всегда должны знать, где у них гранатометчики и пулеметчики, чтобы координировать огонь.

Рядом с Семенычем стоит начштаба, но он не пойдет с нами. «И хорошо, что не пойдет», — думаю я. У капитана Кашкина вид виноватый. Чуть поодаль перетаптывается дядя Юра, взгляд его задумчив и бестолков одновременно, как у пингвина.

«Дядя Юра, — думаю с нежностью, — может быть, будешь меня вытаскивать с поля боя… Легкораненого. В мякоть ноги… “Кость не задета”… И — домой».

— Лопатки все взяли?.. Через пятнадцать минут по трассе пойдет колонна, мы загружаемся в грузовики, — заканчивает Семеныч.

Выходим за ворота. Оглядываюсь на школу. Из кухоньки появляется Амалиев, но тут же прячется.

— Удачи, мужики! — слышу я в рации голос кого-то из пацанов, оставшихся на крыше.

На обочине трассы курящие сразу закуривают. С минуту все стоят, выглядывая, не едет ли колонна. Потом бойцы по одному начинают присаживаться на корточки, а кто и прямо на зад.

— Не расслабляйтесь! — говорит Семеныч. — Костя! Сынок! Организуйте наблюдение…

«Чего тут может быть страшного? — думаю я о городе, который еще недавно пугал меня всем своим видом, каждым домом, любым окном. — Такие тихие места…»

Докуриваю и только сейчас вспоминаю, что я себе едва не сжег глаз. Трогаю его тихими, недоверяющими пальцами, как слепой. Глаз на месте, не гноится, не косит, все в порядке, смотрит по сторонам, как настоящий; второй, здоровый, за ним поспевает.

Еще издалека слышим колонну. Все встают с мест, хотя машины еще не видны.

— А танков нет… — говорит Язва задумчиво, определяя машины по звуку.

Мы ждем еще и наконец видим колонну — три бэтээра, три грузовичка. У пацанов заметно портится настроение.

На первом бэтээре среди нескольких солдат, нахохлившись, сидит Черная Метка.

Колонна подъезжает, Черная Метка спрыгивает с бэтээра, отряхивается и, подождав, пока водитель заглушит бэтээр, говорит:

— Здорово, мужики!

Бойцы молчат. Только Саня Скворец отвечает: «Здорово», — и это его приветствие в наступившей тишине кажется особенно нелепым. Черная Метка, будто ничего не заметив, отводит Семеныча в сторону.

— А где танки? — интересуется кто-то из парней.

Ему шепотом отвечают где.

— Итак… По данным разведки, в селе находится группа боевиков, от десяти до пятидесяти человек, — объясняет вернувшийся Семеныч.

— Чё, пятьдесят на пятьдесят? — спрашивает Плохиш.

— Будет сопровождение, два танка, — говорит Семеныч, не обращая внимания на Плохиша — но он и не обращать внимания умеет так, что сразу понимаешь: лучше заткнуться. — Мы следом за танками входим в деревню. Ну, и бэтээры… — Семеныч оглядывает машины с солдатиками. Солдатики смотрят на нас, ищут в нас, более взрослых, чистых, здоровых, успокоение.

— Живем! — говорит Шея и весьма ощутимо хлопает Монаха по спине. — Не дрейфь, архимандрит! — смеется он своей нелепой шутке.

Никто, кроме Шеи, особенно не радуется. Подумаешь, танки. В танках, наверное, не страшно, зато на каждого из нас хватит одной маленькой пульки.

«Неужели нельзя взять село усилиями одних танков? — думаю я. — Подъехать на страшной железной машине и сказать: “Сдавайтесь!” Чего они сделают, ироды, против танков? А, убегут… Мы для того, чтоб их ловить».

Я снова закуриваю, мне не хочется, но я курю, и во рту создается ощущение, будто пожевал ваты. И еще будто этой ватой обложили все внутренности головы — ярко-розовый мозг, мишуру артерий, — как елочные игрушки.

Дают команду грузиться. Пацаны легко запрыгивают в крытые брезентом кузова.

«Какие у меня крепкие, жесткие мышцы», — думаю я с горечью, забравшись в кузов.