Захар Прилепин - Дорога в декабре

— А-а, по почкам! — блажит Плохиш.

Андрюха бьет еще раз.

— А-а, по придаткам! — еще громче завывает поваренок и слеза-ет-таки вниз.

— Сено будешь жрать, лошадь, — обещает он Андрюхе. — Бант тебе на хвост и золотую подкову на копыта.

«Как я их люблю всех… — думаю я. — И ведь не скажешь этим уродам ничего… И боюсь за них…» — еще думаю я.

«Как погиб этот пацан? — думаю следом, вспоминая десантника. — Отчего он погиб? Может, смерть приходила к кому-то из нас, искала кого-то, а зацепила его? Как это нелепо… Приехал на рынок, глазел на торговок чеченок, приценивался к консервам… Стрельба началась — даже не очень испугался, закурил… Не собирался ведь умирать. Потом побежал и упал. И нет его. Зачем он тогда приценивался? Консервы, что ли, ему были нужны? Чего курил? Мог бы и не курить. Мог бы и не жить совсем… Дочь у него родилась — за этим жил? Одна будет расти девочка, без отца».

Семеныч приехал из ГУОШа очень озабоченный и даже поддатый. Отозвав Шею и Столяра, неромко распорядился выставить на стол спиртное. По две бутылки на взвод. Но у нас на такие приказы слух наметанный, все сразу приятно оживились.

— Вчера было некогда… — говорит Семеныч за столом. — Сначала… — тут он смотрит на Федю Старичкова, который так и не уехал, — никуда не поедешь, — обрывает Семеныч начатое предложение, потому что и так все поняли, что речь шла о происшествии с гранатой, — будешь тут искупать, — жестко заканчивает он, и у меня сразу появляются неприятные предчувствия. — Потом вот ребятки ушли… за добычей, — Семеныч смотрит на Шею, на Хасана, мне хочется, чтобы Семеныч посмотрел и на меня, и он останавливается взглядом на мне и даже кивает, вот, мол, и Шея, и Хасан, и Кизяков, и Астахов, и Егор — эти ребятки ходили за добычей. — Знатного волка поймали, — продолжает Семеныч. — От лица комсостава вам… — Здесь Семеныч снова обрывает начатое, но мы и так понимаем, что нам от усатого лица комсостава благодарность. — Вчера было недосуг, — говорит Семеныч, — а сегодня надо помянуть пацана, десантничка. Смерть к нам заглянула. Мы должны помнить о ней.

Первую пьем за наше здоровье. Вторую — за тех, кто нас ждет. Третью — молча и не чокаясь.

«Давай, браток… Пусть пухом…»

После третьей глаза заблестели и даже от души отлегло — все-таки нехорошо, когда душа человеческая не помянута. Но особенно развеселиться нам Семеныч не дал.

— Так, ребятки, — сказал он, — томиться я один не хочу, скрывать от вас ничего не желаю. Завтра мы выезжаем за город, будем брать селение Пионерское. Или Комсомольское… Без разницы какое… Главное вот что… В селе, согласно данным разведки, находится группа боевиков… И будет большой удачей, если каждый второй из нас вернется хотя бы раненым.

Так все и онемели. Ну, Семеныч, мать твою, видно, ты немало выпил…

— Всем привести себя в порядок, — продолжает Семеныч. — Больные есть?

Я смотрю на пацанов. Многие сидят, чуть прикрыв глаза, будто смотрят внутрь себя, перебирая, как на базаре, органы: так, печенка… нет, печенка не болит; селезенка… и селезенка работает; желчный пузырь… в порядке; сердечко… сердечко что-то пошаливает… да и в желудке неспокойно… Но в общем здоровья хоть отбавляй, будь оно неладно.

— Больных нет, — заключает Семеныч. — Командиры взводов могут по своему усмотрению изменить график заступления дневальных или заменить кого-то из дежурящих на крыше, на тот случай, если больные все-таки обнаружатся. Вопросы есть?

— Мы что, одни будем штурмовать? — спрашивает Хасан.

— Нет, скорей всего, не одни. Точно ничего не знаю. Не докладываются генералы. Все поймем на месте.

Пацаны еще вяло пожевали. Что делать теперь? Курить, конечно.

— Вот так ни хера себе, — говорит Хасан. — Одно дело — мы одни побежим деревню брать, а другое…

— А другое дело — туда сначала стопудовую бомбу кинут, — заканчивает его мысль Плохиш.

Хасан не отвечает. Все молчат.

— Ну дела… — наконец произносит кто-то.

Бычкуем по очереди сигареты в умывальнике, лениво бредем по ступеням в «почивальню».

«Ну что, сейчас начнешь думать, как тебе жить хочется? — ерничаю я сам над собой, пытаясь отогнать тоску. — Ну и что? — отвечаю сам себе. — Хочется. Очень хочется».

«Все, что было до сегодняшнего дня, — такая ерунда, — думаю я. — Ну зачистки, подумаешь… А завтра кого-нибудь убьют наверняка. Мама родная, может, меня не станет? Чего я делать-то буду?»

Бодрясь, доели ужин, допили початое и пошли спать. Анвар Амалиев повертелся на кровати, поохал и, вижу, к доктору пошел; сейчас скажет, что ему таблетки нужны «от сердца». Получил таблетки, пьет, стуча зубами о стакан.