У меня тоже была история с этой комнаткой. Как-то раз, когда мне было лет пять, а может, четыре и я гостил в бабушкином доме, она увидела, что я направляюсь к ее туалету, и строго спросила, куда это я собираюсь войти.
— Сюда, — показал я на закрытую дверь, не понимая, в чем проблема.
— Тебе по малому делу или по большому?
— По малому.
Она облегченно вздохнула, объявила, что малую нужду вполне можно справить во дворе, осторожно, но весьма решительно подтолкнула меня к выходу (при малом росте в ней была большая сила), вывела наружу и объяснила, что возле коровника есть старый нужник, еще с тех времен, когда они с дедушкой жили в бараке, но я могу также использовать канаву для стока навоза или полить струей дедушкин особенный цитрус — о котором тоже речь еще впереди.
— И не иди мне во двор с пустыми руками, — вложила она мне в руки маленький пакетик с мусором. — Если ты уже идешь во двор, так возьми с собой вот это и выбрось мне там, где навоз от коров.
Бабушка Тоня терпеть не могла мусор — ни в доме, ни возле него. Она не терпела присутствие мусора, даже если он был уже собран и брошен в предназначенное для него мусорное ведро. Поэтому каждый, кто шел в направлении двора, получал от нее очередную порцию домашней грязи, завернутую в газету или в старый бумажный пакет из деревенского ларька, и, вручая эту ношу, она обычно добавляла к ней требование:
— А обратно захвати мне несколько яичек от кур.
Эти « Не иди с пустыми руками» и «Обратно захвати» были ее постоянными указаниями, напоминавшими, что нечего шляться без дела, разгуливать по полям и глазеть на цветочки — есть хозяйство, которым нужно непрерывно заниматься, есть куча дел по дому и всегда есть что вынести, принести, захватить, выбросить, взять или отдать.
Я взял ей мусор, и пошел ей во двор, и по дороге полил ей тот особенный цитрус , который вывел дедушка Арон. А бабушка вернулась в дом, поспешила к двери туалета, проверила ручку, до которой я только что дотронулся, протерла ее своей большой наплечной тряпкой, снова обернула положенным лоскутком и плотно прикрыла дверь.
Таким я помню особенный стиль ее речей и таким — ее дом. Первый — с непременным «мне» после каждого глагола, второй — с «задней дверью», с крытой входной верандой и построенной вокруг скамьей, с кухней, и со столовой, и с коридором, покрашенным масляной краской, и с запертыми комнатами. Я не раз спрашивал маму, что скрывается за всеми этими дверьми и зачем все эти тряпки на дверных ручках, и она объясняла:
— Здесь у бабушки душевая, в которой нельзя принимать душ, здесь туалет, которым нельзя пользоваться, а здесь спальня, в которой нельзя спать, и столовая, в которой нельзя есть, а здесь, — останавливалась она у двери старой ванной комнаты, той «святая святых», где стояла настоящая ванна, — здесь живет бабушкин пылесос, свипер.
— Свипер? — переспрашивал я с надеждой и радостью, потому что мама произносила слово sweeper в точности, как ее мать: «w» она произносила, как «v», потом углубляла английское «double е» до русского «ии» и поднимала дрожащий кончик языка к нёбу, так что английское «r» становилось русским «ррр». У этого подражания был обнадеживающий смысл: за ним явно скрывалась какая-то интересная история. Не просто еще одна из тех историй, которые мне обычно рассказывали — о танцующих лошадях, о летающих ослах и о соседском дедушке, который был такой маленький, что по ночам скакал верхом на зайцах, — а чудесный рассказ о таинственном существе по имени Свипер, которое живет в запретной бабушкиной ванной, прямо здесь рядом, вот за этой закрытой дверью.
— Пожалуйста, расскажи мне о нем.
— О свипере? А что в нем интересного?
— Ну пожалуйста, расскажи, расскажи.
— Свипер — это тот пылесос, который дядя Исай послал бабушке из Америки.
— Из Америки? — изумился я, потому что Америка не часто упоминалась в семейных рассказах.
— Из Америки. Из Лос-Анджелеса в Калифорнии, в Соединенных Штатах.
Глубокий вдох. В одном предложении — и столько новых удивительных названий, таких влекущих и таких запретных.
И второй глубокий вздох. Не только в ту минуту, когда в маминых рассказах впервые прозвучало слово «Америка», и не только в том месте, в Нагалале, где это слово означало так много разных и противоречивых вещей, но также мой вздох здесь и сейчас, когда я вспоминаю и описываю это много лет спустя.
Читать дальше