Виталий Безруков - Есенин

А поезд все ближе, и вот он уже совсем рядом, нет сил отвернуть в сторону. Толпа орет: «Вставай, проклятьем заклейменный! Вставай!» — хватая его за плечи.

Не дается Есенин. Вырывается из последних сил и… просыпается, открывает глаза. Галя трясет его за плечо, будит:

— Вставай, Сереженька, подъезжаем. Москва уже!

Есенин помотал головой, приходя в себя:

— Ой, жуть какая! Снилось черт-те что!

— Ты стонал во сне. Что снилось, женщины? — пошутила Галя.

— Революция, мать ее! Паровоз чуть не задавил! — Есенин вскочил с полки, подошел к зеркалу, поправил взлохмаченные волосы. Отворил дверь и столкнулся нос к носу с чекистом.

— Вам чего? Вы ко мне? — вздрогнул он от неожиданности.

Чекист осклабился, извиняясь:

— Вот книжку вашу в Лениздате купил, товарищ Есенин. «Москва кабацкая». Пользуясь случаем, хочу автограф попросить. Не откажите простому смертному.

— Сейчас, только поссать схожу. Поэты тоже люди.

Прихватив полотенце, он пошел в туалет.

А чекист зашел в свое купе, открыл книжку на странице, где про ножик в сапоге, и, встретив на ходу вытирающегося Есенина, протянул ему:

— Вот тут, пожалуйста, внизу, где про ножик в сапоге. Надо же! Очень впечатляет!

Есенин подписал и ушел в свое купе…

На перроне вокзала, в сутолоке встречающих и выходящих из вагона, Есенин, прощаясь, протянул Бениславской руку.

— До свидания, Галя!

— Вы сейчас к Дункан? — спросила Галя.

— Да, к ней! Если у меня к женщине страсть, то я сумасшедший. Вы не знаете, что это такое… Для меня любовь — страшное мучение. Сам мучаюсь и других мучаю.

— Я все понимаю, Сережа, — перебила его Бениславская. — Но вы мне ничем не обязаны. И я никогда не посягну на вашу свободу. Но если вдруг… то помните, ко мне на Брюсовский… я всегда жду… у вас есть… — Она не удержалась и расплакалась.

— Помню! — обнял ее Есенин. — У меня есть Галя! Не сердитесь, когда-нибудь вы поймете…

Галя вытерла слезы:

— Ничего! Всего хорошего, Сережа!

— Всего хорошего, Галя! — Есенин ушел своей легкой походкой, не оборачиваясь, а Галя глядела ему вслед, пока светлая голова его совсем не растворилась в толпе.

Репетиционный зал театра Мейерхольда битком набит актерами, музыкантами, служащими театра. За столиком сидят Есенин, Мейерхольд и его помощник. Чуть в стороне — Мариенгоф, нервно теребя в руках свою пьесу «Заговор дураков». Есенин дочитывает своего «Пугачева».

— Глава восьмая, «Конец Пугачева». — Он потянулся к стакану на столике и сделал глоток воды.

Открылась дверь, и вошла Зинаида Райх. Кто-то из актеров услужливо уступил ей стул.

— Спасибо. Извините, я опоздала…

Есенин даже не взглянул на нее, только бросил Мейерхольду:

— Всеволод, потом дашь ей прочесть… Итак, «Конец Пугачева», восьмая глава.

Пугачев:

Появление Райх взвинтило Есенина еще больше. Казалось, не Есенин, а сам Пугачев произносил страшные последние слова:

Есенин положил пьесу перед Мейерхольдом и поглядел на притихших актеров. Одни смотрели на него откровенно скептически, даже вызывающе цинично, другие восторженно, некоторые вытирали слезы. Но большинство были испуганно насторожены. Они глядели на Мейерхольда, пытаясь угадать, какую оценку тот даст «Пугачеву». Затянувшуюся паузу аплодисментами нарушила Райх! Ее с готовностью, как по команде, поддержали остальные.

— Браво, Сергей Александрович! — она по-хозяйски, снисходительно улыбалась. — Поздравляю вас с потрясающей работой! Только у вас в пьесе совсем нет женщин. Любви нет! Посмотрите, сколько у нас в труппе актрис прекрасных, а вы их оставляете без работы!

— Не любви, а главной роли нет для Зинки! — ехидно прошептала своему соседу Бабанова.

— Бабанова, что вы там шепчете, скажите! — строго потребовал Мейерхольд. — Скажите, чтобы мы все услышали. И не только Жаров, а я и сам автор.

Бабанова решительно встала:

— Я, признаюсь, отвыкла, что у меня… то есть кому-то в нашем театре интересно мое мнение… Сергей Александрович, это действительно потрясающая вещь, как сказала Зинаида Николаевна… Я бы даже сказала… революционная вещь… то есть ваш «Пугачев» совершает… нет, уже совершил поворот в поэзии и драматургии. Спасибо вам, Сергей Александрович. И если пьеса будет принята Всеволодом Эмильевичем к постановке… готова играть без слов, в толпе.