Виталий Безруков - Есенин

В этот воскресный день в привокзальном кафе, хотя до обеда было еще далеко, все столики уже были заняты. Накурено и шумно. Много пьяных. Есенин и Галя огляделись. На стене висел плакат: «Учение есть популярный факел нашего недоразвития», большие портреты Ленина и других вождей. Над стойкой еще один лозунг: «Дух пролетариата — невидимый кабель между слоями народностей».

Галя робко потянула Сергея за рукав:

— Какой ужас, Сергей. Может, уйдем? Тут сброд всякий, мне страшно!

Но Есенина, наоборот, опасность лишь возбуждала.

— Н-да-а… Не дворянское собрание, сказал бы Александр Сергеевич. Ну да мы народ привычный, не впервой. Не бойся, Галя, пошли. — Он решительно стал протискиваться между столиками, а ей ничего не оставалось, как повиноваться своему кумиру.

Они подошли к буфетной стойке. Есенин заказал себе порцию водки и бутылку пива.

— Ты чего будешь?

— Тоже водку… замерзла! — ответила Галя, зябко передернув плечами.

Рядом за столиками расположились цыгане. Один стул у них был свободен. Молодой цыган, улыбаясь золотыми зубами, поманил Галю рукой, похлопав по стулу:

— Ходи сюда, девка! Одна ходи! Пить-гулять будем! В жены брать!

Кругом заржали.

Есенин, услышав это, побледнел.

— Сереженька, уйдем отсюда! Не связывайся, вон их сколько! — испуганно залепетала Галя.

Но Есенин спокойно выпил из стакана водку, налил в него пива и, подойдя к цыгану, плеснул ему в лицо. Все охнули от неожиданности и повскакивали с мест. Утершись рукавом рубахи, цыган согнулся и выхватил из-за голенища нож. Вытянув вперед руку, он стал медленно обходить Есенина и вдруг резко ткнул ножом в его сторону. Есенин отпрянул и, схватив стул, загородился им как щитом. Когда цыган опять метнулся к Есенину, пытаясь ударить его ножом в живот, Сергей успел подставить стул, и нож, пробив сиденье, сломался. Эта смертельная опасность привела Есенина в бешенство. Подняв над головой стул, как дубину, он стал крушить все вокруг: «Зашибу, твою мать! Твари! Насмерть зашибу!»

Со столиков полетели стаканы и бутылка, завизжали, разбегаясь в стороны, цыганки. Цыгане со злобными лицами окружили Есенина плотным кольцом, но напасть не решались.

Этот его бешеный темперамент и отчаянная храбрость вмиг отрезвили всех. Наступила тишина, и в этой тишине зазвенели струны гитары и зазвучало мощное контральто: «Ой, да не будите парня молодого… Ой да, пока солнце, ромалы, не взойдет».

Это запела высокая цыганка с красивым, но помятым лицом. Другие цыганки подхватили ее песню, притопывая на месте и пощелкивая пальцами. Продолжая играть на гитаре, цыганка подошла к Есенину:

— Ты не бойся, Федя добрый. Пока я здесь, он не тронет тебя. Федя! — властно обратилась она к цыгану. — Мамо тумери, брось, Федя! Он тоже цыган, — кивнула она на Есенина, — только кудри белые! А ну, ромалы! Джя! Джя! Федя! — приглашала она плясать цыгана.

Федя улыбнулся золотыми зубами и пустился перед ней в пляс. Разгоряченный опасностью и выпитой водкой, Есенин скинул пиджак на руки изумленной Гале и неожиданно выдал настоящую цыганскую пляску, вытанцовывая перед Федей-цыганом. Все цыгане одобрительно засмеялись и стали подбадривать его: «Ходи! Ходи, кучерявый!»

Начался отчаянный перепляс. Двое кудрявых! Кто кого?! Никто не хотел уступать. Когда песня кончилась, под свист и аплодисменты пьяных завсегдатаев кафе оба соперника крепко, по-мужски, пожали друг другу руки.

— Прости, брат! Ты молодец, не струсил! Люблю смелых! Тебя как зовут?

— Сергей, — радостно отвечал запыхавшийся Есенин.

— Серега! Это серьга! Сережка. Только помни, дорогой, смерть смелых любит! По пятам ходит…

— Не боюсь, Федя! Ничего не боюсь! Ни черта, ни дьявола! Есенин я! Поэт Сергей Есенин! Слыхал про мою «Москву кабацкую»? — обнял он за плечи цыгана.

— Сергей! Сергей, пойдем отсюда, скоро поезд! — позвала Бениславская, пытаясь спасти Есенина от загула.

Но Есенина уже невозможно было остановить.

— Постой, Галя, ты не понимаешь… Это настоящее, это жизнь… Это цыгане.

Он достал деньги и положил на стол:

— Гуляем, братцы! Все за счет Есенина!

Но высокая цыганка покачала головой:

— Нет! Ты наш гость, Есенин! Федя, распорядись, — и, ударив по струнам, запела:

Поезд, громыхая на стыках колесами, свистя и натужно пыхтя, летит сквозь ночь. В купе поезда разметался во сне Есенин. Бениславская сидит за столиком у окна и пишет в толстой тетради: «Есенина увидела я в первый раз в жизни в августе или сентябре в Политехническом музее на литературном вечере». Она оторвалась от записей и с любовью поглядела на спящего Есенина. «Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а и в жизни… Гибкий, буйный ветер, — продолжала она записывать. — Где он, где стихи его и где его буйная удаль — разве можно отделить? Что случилось тогда после его чтения, трудно передать! Все вдруг повскакивали с мест и бросились эстраде, к нему… Ему не только кричали, его молили: «Прочитай еще что-нибудь!» Опомнившись, я увидела, что тоже стою у самой эстрады! Хотелось его слушать… слушать еще и еще. С тех пор на всех вечерах всё, кроме Есенина, было как в тумане… Читала в романах, а в жизни не знала, что это так вспыхивает… Поняла: это тот принц, которого я ждала. И ясно стало, почему никого не любила до сих пор…»